БОСТОН — Агентные ИИ приходят, готовы мы к этому или нет. Хотя остаётся много неясностей относительно того, когда ИИ-модели смогут автономно взаимодействовать с цифровыми платформами, другими ИИ-инструментами и даже людьми, сомнений в том, что это будет трансформирующее событие — к лучшему или худшему — почти не осталось. И всё же, несмотря на обилие комментариев (и хайпа) вокруг агентного ИИ, многие важные вопросы остаются без ответа.

Самый главный из них: какую именно модель агентного ИИ стремится развивать техноиндустрия?

Разные подходы к созданию ИИ будут иметь радикально разные последствия. В модели «ИИ как советник» такие агенты будут давать персонализированные рекомендации людям, оставляя за человеком последнее слово. В модели же «автономного ИИ» агент сам принимает решения от имени человека. Это различие имеет глубокие и далеко идущие последствия.

Человек ежедневно принимает сотни решений, некоторые из которых влияют на карьеру, благосостояние и счастье. Многие из этих решений основаны на неполной информации и определяются скорее эмоциями, интуицией, инстинктами или импульсами. Как однажды сказал Дэвид Юм: «Разум есть и должен быть лишь рабом страстей». Люди могут принимать решения без строгой логики и глубокого анализа — и это не всегда плохо. Это делает нас людьми. Страсть отражает цель, и она помогает справляться со сложностью мира.

ИИ-советники, предоставляющие надёжную, уместную и персонализированную информацию, могут действительно улучшить многие важные решения, но мотивация останется у человека.

Тогда в чём же опасность, если автономные ИИ будут принимать решения за нас? Разве это не упростит жизнь и не снизит ошибки?

Есть несколько проблем в таком подходе. Во-первых, человеческая субъектность критична для обучения и развития личности. Сам факт принятия решений, даже если они основаны на советах ИИ, укрепляет наше чувство контроля и смысла. Человеческие действия часто направлены не на оптимизацию, а на открытие и осознание — опыт, который исчезает, если решения полностью делегированы ИИ.

Кроме того, если индустрия сосредоточится на создании автономных агентов, это значительно ускорит автоматизацию человеческого труда. А если ИИ станет главным способом замены людей, то мечты о всеобщем процветании останутся недостижимыми.

Но самое важное — это принципиальное отличие между действием ИИ от имени человека и действиями самого человека.

Большинство взаимодействий между людьми содержат элементы как сотрудничества, так и конфликта. Например, одна компания продаёт ресурсы другой. Если продукт важен для покупателя, то сделка выгодна для обеих сторон (и общества в целом).

Однако цена ресурса определяется в процессе переговоров, в котором всегда есть элемент конфликта. Чем выше цена — тем выгоднее продавцу и наоборот. Исход таких переговоров зависит от норм (например, справедливости), институтов (например, контрактов) и рыночных факторов (например, есть ли альтернативные покупатели). Представим, что покупатель известен как жёсткий переговорщик, настаивающий только на минимальной цене. Если других покупателей нет, продавец вынужден согласиться.

К счастью, в реальной жизни такие крайние позиции редки: люди не хотят портить репутацию и обычно не стремятся к агрессивному поведению. Но представьте, что покупатель использует автономного ИИ-агента, лишённого эмпатии и обладающего «стальными нервами». Такой ИИ всегда будет настаивать на максимально выгодной позиции — и человек не сможет его переубедить. В модели же ИИ-советника программа может рекомендовать жёсткую позицию, но человек примет финальное решение.

В краткосрочной перспективе автономные ИИ-агенты могут усилить неравенство, ведь доступ к таким «холодным» ИИ-системам будет только у избранных.

Но даже если у всех появится такой ИИ — это не улучшит ситуацию. Общество окажется в игре на истощение, где ИИ доводит каждый конфликт до предела.

Такие конфликты — высокорисковые по своей природе. Это как игра в «цыпленка» (chicken), когда две машины несутся навстречу и проигрывает тот, кто свернёт первым. Но если никто не сворачивает — обе стороны погибают.

ИИ, обученный выигрывать в такой игре, никогда не свернёт. Хотя ИИ может быть отличным помощником, предлагающим полезную информацию в реальном времени, мир автономных ИИ-агентов создаст множество новых проблем и сведёт на нет многие потенциальные преимущества технологий.

Дарон Аджемоглу — лауреат Нобелевской премии по экономике 2024 года, профессор экономики MIT и соавтор (совместно с Саймоном Джонсоном) книги Power and Progress: Our Thousand-Year Struggle Over Technology and Prosperity (PublicAffairs, 2023).

The post Две модели агентного искусственного интеллекта appeared first on Ekonomist Media.

В некоторых районах снижение числа учеников приводит к закрытию школ.

Южная Корея — яркий пример. В 2023 году общий коэффициент рождаемости в стране упал до всего лишь 0,7 ребёнка на женщину детородного возраста за всю жизнь, и продажи колясок для собак превысили продажи детских колясок.

Однако старение населения — это не только проблема развитых стран. Уже в течение одного-двух поколений многие развивающиеся экономики, вероятно, столкнутся с теми же демографическими проблемами, что и их развитые аналоги — но без финансовых ресурсов, необходимых для смягчения удара.

В новом отчёте McKinsey Global Institute (MGI) эти демографические сдвиги делятся на три волны. Первая волна уже охватила развитые страны, а также Восточную Европу и Китай, где численность трудоспособного населения достигла пика около 2010 года, после чего началось устойчивое снижение. В результате, ожидается, что к 2050 году рост ВВП на душу населения в этих экономиках замедлится в среднем на 0,4 процентного пункта в год, а в некоторых странах — на 0,8 п.п..

Сегодня около 30% доходов от труда уходит на потребление пенсионеров, но к середине века эта доля может вырасти почти до 50%.

Вторая демографическая волна накроет развивающиеся экономики в течение следующего десятилетия, поскольку численность трудоспособного населения достигнет пика почти повсеместно, за исключением стран Африки южнее Сахары. Там пик ожидается с наступлением третьей волны во второй половине века. Эти страны сталкиваются с сужающимся «демографическим окном» возможностей, прежде чем эффект от демографического бонуса ослабеет, а нагрузка на экономику из-за стареющего населения резко возрастёт.

В почти половине из 89 развивающихся стран за пределами Африки южнее Сахары уровень рождаемости уже опустился ниже уровня воспроизводства (2,1 ребёнка на женщину), что ведёт к быстрому снижению доли трудоспособного населения (в возрасте 15–64 лет) по отношению к числу людей старше 65 лет.

Китай — развивающаяся страна с демографическим профилем развитой — сейчас имеет 4,8 трудоспособных человека на одного пенсионера, что недалеко от показателя США (3,6).

К 2050 году этот показатель в Китае упадёт до 1,9, что ниже, чем во Франции (2,0) и США (2,6).

В других развивающихся странах демографические изменения происходят немного медленнее. В Таиланде соотношение работников к пенсионерам, как ожидается, упадёт до 3,9 — текущего среднего уровня в странах первой волны — в течение 5 лет. В Бразилии это произойдёт через 16 лет, а в Индии — через 33 года. Однако во всех трёх странах ВВП на душу населения значительно ниже, чем в странах с высоким доходом.

С поправкой на паритет покупательной способности:
— ВВП на душу населения в Таиланде составляет 37% от среднего уровня в развитых странах,
— в Бразилии — 34%,
— в Индии — 16%.

Эти сдвиги ставят перед развивающимися странами серьёзную задачу: им нужно разбогатеть до того, как они постареют.

За последние 25 лет благоприятная демография способствовала среднегодовому росту ВВП на душу населения:
— в Индии на 0,7 п.п.,
— в Латинской Америке на 0,5 п.п.
Но теперь, согласно прогнозам, демографический бонус в Индии снизится до 0,2 п.п. в год в следующие 25 лет, а в Латинской Америке он исчезнет полностью.

Что же делать развивающимся экономикам? Во-первых, нужно повышать производительность труда. ВВП на душу населения в основном зависит от размера рабочей силы по отношению к общему населению и от производительности отдельных работников. Производительность в развивающихся странах сильно отстаёт от развитых: в среднем она составляет $13 в час, или $18 без учёта стран Африки южнее Сахары, по сравнению с $60 в час в странах с высоким уровнем дохода.

При грамотных инвестициях развивающиеся страны могут запустить эффект маховика, когда инвестиции способствуют росту производительности, что в свою очередь привлекает новые инвестиции, создаёт рабочие места, повышает покупательскую способность и даёт компаниям возможности для дальнейшего роста эффективности.

Помимо роста производительности, развивающиеся экономики могут смягчить последствия демографических сдвигов за счёт увеличения участия в рабочей силе, особенно среди женщин. В среднем в развивающихся странах уровень занятости среди женщин 20–49 лет составляет около 60%, в то время как в развитых странах — 80%.

Чтобы эффективно управлять демографическими сдвигами, правительства и бизнес в развивающихся странах должны учиться на опыте развитых. Здесь выделяются два ключевых урока.

Во-первых, развивающиеся экономики должны обеспечить молодёжи конкурентоспособность на глобальном уровне. Помимо улучшения систем образования, необходимо развивать человеческий капитал и вкладываться в развитие навыков.

Здесь важную роль может сыграть частный сектор. С учётом того, что глобальное потребление и таланты всё больше смещаются в сторону развивающихся стран, у них появляется возможность вырастить следующее поколение ведущих компаний. Как показывает исследование MGI, страны, добившиеся успеха, зачастую опираются на крупные и конкурентоспособные компании. Но для их создания нужен благоприятный экосистемный фундамент:
— надёжные институты,
— развитая инфраструктура,
— защита интеллектуальной собственности,
— доступ к инвестициям и партнёрствам.

Во-вторых, нужно создать эффективную и устойчивую систему социальной поддержки. Во многих развивающихся странах система поддержки пожилых всё ещё основана на семье. Но по мере старения населения эта модель будет испытывать всё большую нагрузку.

Развитые страны, уже столкнувшиеся с растущим государственным долгом из-за расходов на уход за пожилыми, могут служить предостережением. Повышая финансовую грамотность и создавая стимулы для частных накоплений, развивающиеся страны могут выстроить системы, способные поддерживать пожилое население без ущерба для устойчивости экономики.

Также они могут избежать части фискальных рисков развитых стран, инвестируя в здоровье и благополучие молодого и среднего поколения. Чтобы продлить активную трудоспособность, важно:
— поощрять физическую активность,
— расширять доступ к здоровому питанию,
— предоставлять качественную медицинскую помощь, особенно профилактическую.

И, пожалуй, самое главное — помнить, что демографические изменения происходят не как цунами, а как прилив. Их предсказуемость — это плюс, но из-за медленного течения ими легко пренебречь — пока не станет слишком поздно. У развивающихся стран ещё есть время, но вода уже у них по щиколотку.

Ану Мадгавкар — партнёр McKinsey Global Institute, Ньюарк
Марк Канал Ногер — старший научный сотрудник McKinsey Global Institute, Барселона

The post Развивающиеся экономики должны разбогатеть до того, как постареют appeared first on Ekonomist Media.

НЬЮ-ДЕЛИ – Конференция ООН по изменению климата (COP29), прошедшая в прошлом году в Баку, завершилась обещанием развитых стран мобилизовать $300 миллиардов ежегодно на климатическое финансирование для развивающихся стран. Однако, несмотря на то, что эта сумма в три раза превышает прежнюю цель в $100 миллиардов, она значительно отстает от необходимого объема, чтобы закрыть дефицит климатического финансирования.

Сегодняшний вызов гораздо сложнее, чем в 2015 году, когда было подписано Парижское соглашение по климату. Тогда цифра в $100 миллиардов была в значительной степени произвольной, не основанной на полном анализе потребностей в инвестициях. Напротив, на COP29 уже стояла задача оценки реальных затрат и определения необходимого объема внешнего финансирования.

Согласно отчету Независимой группы высокоуровневых экспертов по климатическому финансированию (IHLEG), в которую я вхожу, развивающимся странам (за исключением Китая) потребуется от $2,4 до $3,3 триллиона климатических инвестиций к 2035 году. Около 60% этой суммы можно профинансировать за счет внутренних ресурсов — увеличения сбережений и сокращения государственных дефицитов. Тем не менее, даже после перераспределения существующих инвестиций в пользу зеленого перехода, к 2030 году сохраняется дефицит в $1 триллион, который к 2035 году вырастет до $1,3 триллиона. Этот дефицит потребует внешнего финансирования.

Хотя на COP29 был признан масштаб дефицита, участники не договорились, как его закрыть. Развивающиеся страны настаивали, чтобы богатые экономики покрыли разницу за счет государственных средств, но развитые страны предложили лишь $300 миллиардов в год — и даже с оговоркой: они будут «играть ведущую роль» в мобилизации средств, но не гарантируют прямое финансирование.

Отчет IHLEG предполагает, что $650 миллиардов из дефицита к 2035 году можно покрыть за счет частных инвестиций — в виде капитала и долговых обязательств. Но это выявило глубокие разногласия. Развитые страны делают ставку на частный капитал, чтобы снизить нагрузку на бюджеты, тогда как развивающиеся — учитывая его нестабильность — настаивают на государственном финансировании ради предсказуемости и подотчетности.

Скептицизм в отношении частного финансирования оправдан. Многие развивающиеся страны испытывают трудности с привлечением частных инвестиций, полагаясь в основном на гранты и льготные кредиты. Если направить эти ограниченные государственные ресурсы в страны с низким доходом, странам со средним уровнем дохода придется ещё больше полагаться на частный капитал — несмотря на неуверенность инвесторов.

По оценкам IHLEG, объем частного климатического финансирования вырастет с $40 миллиардов в 2022 году до $650 миллиардов к 2035-му. Однако большая часть инвестиций по-прежнему сосредоточена в нескольких странах, что делает доступ к ним неравномерным и ненадежным. Падение стоимости возобновляемой энергетики может ускорить переход от ископаемого топлива, но темпы остаются неопределенными.

Даже когда частный капитал доступен, внутренние политики часто его отпугивают. Во многих странах правительства искусственно занижают цены на электроэнергию по политическим причинам, что делает поставщиков убыточными. Иностранные инвесторы видят в этом фундаментальный риск и не хотят вкладываться. Чтобы частные инвестиции играли большую роль, необходимо реформировать ценообразование, укреплять регулирование и снижать бюрократические барьеры.

Тем не менее, поддержка со стороны государства остается ключевой. Многосторонние банки развития (MDB) и двусторонние институты могут снижать риски для частных инвесторов через механизмы распределения рисков, помогая правительствам создать стабильную, инвестиционно-привлекательную среду.

Провал COP29 в достижении более мощного соглашения о финансировании означает, что пересмотр подходов вряд ли состоится до следующей глобальной оценки в 2028 году. Однако разрыв всё ещё можно сократить. Расширение кредитования со стороны MDB — которое сейчас отстает от климатических потребностей — может обеспечить столь необходимый капитал, пока страны разрабатывают долгосрочные политические решения.

Заключительное заявление COP29 указало на возможность добиться реального прогресса накануне COP30 в Белене, Бразилия. Но успех будет зависеть от одного ключевого фактора: готовности развитых стран выделить больше финансовых ресурсов.

Эта перспектива становится еще менее определенной в связи с возвращением Дональда Трампа в Белый дом. Его враждебность к глобальным климатическим инициативам и продвижение ископаемой энергетики, вероятно, ослабят международное климатическое финансирование. США уже начали сокращать свои текущие обязательства, что еще больше задерживает переговоры.

Учитывая, насколько медленными и бюрократичными стали эти обсуждения, стоит задать вопрос: являются ли ежегодные массовые встречи COP эффективным способом решения проблемы? Десятки тысяч чиновников, бизнесменов и представителей НПО собираются каждый год, но климатический кризис требует более сфокусированного и результативного принятия решений.

Одной из альтернатив может стать передача ключевых переговоров по финансированию небольшим специализированным группам. Например, «Группа двадцати» (G20), хотя и не является универсальной, включает все крупнейшие экономики — как развитые, так и развивающиеся — на долю которых приходится 80% мирового ВВП и выбросов, а также две трети населения планеты. Более того, именно они контролируют крупнейшие мировые банки развития, что делает G20 естественной платформой для продвижения климатического финансирования.

Другой вариант — БРИКС, который позиционирует себя как альтернатива западным финансовым институтам. Китай, Индия, Бразилия и другие ключевые развивающиеся страны могут мобилизовать альтернативные источники зеленого финансирования, снизив зависимость от западных средств и добившись более справедливого доступа к углеродным рынкам.

Если G20 или БРИКС возьмут на себя лидерство в климатическом финансировании, приоритетом должно стать расширение возможностей кредитования MDB, мобилизация частного капитала и создание стимулов для масштабных инвестиций в адаптацию и смягчение последствий изменения климата.

После провала COP29 в создании адекватной финансовой архитектуры развивающиеся страны остались с вопросами без ответов. По мере роста дефицита финансирования одних обещаний уже недостаточно. Реальный вопрос теперь — остается ли процесс COP наилучшей площадкой для этих переговоров.

Если крупнейшие экономики продолжат откладывать реальные обязательства, Индия, Бразилия и Южная Африка, возможно, будут вынуждены добиваться переноса переговоров по климатическому финансированию на площадки вроде G20 или БРИКС.

Чтобы COP30 добился успеха там, где провалился COP29, он должен выйти за рамки расплывчатых обещаний и обеспечить четкие, обязательные финансовые договоренности. В противном случае мир снова соберется, проведет переговоры и разойдется без ощутимого прогресса — в то время как климатический кризис будет только усиливаться.

Монтек Сингх Ахлувалия — бывший заместитель председателя Комиссии по планированию Индии, старший научный сотрудник Центра социального и экономического прогресса.

The post Сможет ли COP30 добиться успеха там, где провалилась COP29? appeared first on Ekonomist Media.

ВАШИНГТОН, округ Колумбия / КЕМБРИДЖ. Демократические государства по всему миру сталкиваются с двумя серьезными угрозами: кризисом легитимности и все более агрессивными авторитарными режимами. Что связывает обе эти угрозы и делает их гораздо более опасными, так это пагубное влияние переводов «темных денег», особенно тех, которые проходят через оффшорные налоговые гавани и юрисдикции с чрезмерной финансовой тайной. Ограничение таких налоговых убежищ и требование большей прозрачности трансграничных финансовых потоков должно стать одним из главных политических приоритетов для всех стран «Большой семерки» в 2024 году.

Внутренняя угроза демократии – эрозия легитимности. За последние полвека в таких индустриальных странах, как США и Европа, новые технологии, растущие трансграничные потоки капитала и снижение торговых барьеров повысили среднюю производительность труда и обеспечили экономический рост, однако выгоды от этого роста не были широко распространены. С середины 1970-х годов в этих странах резко возросло неравенство, и миллионы людей теперь чувствуют себя обделенными.

Поддержка демократии подрывается верой в то, что экономическая игра «подстроена», и люди, уже обладающие властью и привилегиями, получают больше всех – иногда за счет остальных. Хотя это убеждение может быть преувеличено, оно согласуется с реальностью уклонения от уплаты налогов.

Налоговые убежища позволяют богатым людям не только приумножать свои богатства, по сути, без уплаты налогов, но и осуществлять экономическую и политическую власть вдали от посторонних глаз и без какой-либо ответственности. Один из списков налоговых гаваней включает в первую десятку как небольшие государства Карибского бассейна, так и такие уважаемые страны, как заморские территории Великобритании (Британские Виргинские острова, Бермудские острова и Каймановы острова), Нидерланды, Швейцария, Люксембург, Сингапур и Объединенные Арабские Эмираты.

США и Великобритания также причастны к этому. Их правила сохранения финансовой тайны позволяют находить убежище огромному количеству иностранных (и незаконных) денег (США возглавляют этот индекс финансовой тайны).

Возникла многомиллиардная индустрия, в которой работают самые лучшие в мире юристы, бухгалтеры и консультанты, ориентированные на оказание помощь богатым и недобросовестным людям. Налоговые убежища особенно полезны для людей, обладающих незаконно нажитым богатством, полученным в результате взяток, воровства и других форм коррупции. Способность скрыть личность участников любой финансовой операции – ключевое условие успешной работы гавани.

Такая форма финансовой инженерии приводит к коррупции демократии. Что еще хуже, она усугубляет вторую серьезную угрозу, с которой мы сталкиваемся: укрепление авторитарных режимов. Темные офшорные деньги позволяют легче поддерживать кандидатов, манипулировать общественным мнением и убеждать людей голосовать за диктатора.

Темные деньги российских олигархов давно стали основой экономики и политической системы страны. Тесные связи президента Владимира Путина с источниками «темных денег» хорошо задокументированы.

Менее широко оценен тот факт, что непрозрачные транзакции позволили китайскому правительству создать огромную глобальную империю влияния. Мы только сейчас начинаем понимать, как много страны с низким уровнем дохода, особенно в Африке, должны различным структурам, поддерживаемым Китаем. Кроме того, Коммунистическая партия Китая, как сообщается, «инвестировала миллиарды долларов» в глобальную систему дезинформации по всему миру. Это включает в себя усилия, направленные на недавние (и, вероятно, будущие) выборы в США.

Также стало до боли очевидно, что из Ирана поступает большое количество денег таким организациям, как ХАМАС в Газе, «Хезболла» в Ливане и хуситы в Йемене, которые сейчас обрушивают ракеты на торговые суда в Красном море. Почти все это иранское финансирование проходит по темным каналам, включая (по данным американских властей) структуры в Турции и Йемене.

Перекрыть эти каналы будет непросто, но самым эффективным способом борьбы с «темными деньгами» – и их финансированием авторитаризма, преступности и терроризма – будет пресечение деятельности десятков налоговых гаваней, существующих по всему миру. Это позволит укрепить сбор налогов в демократических странах и сократить ресурсы, доступные авторитарным режимам.

По иронии судьбы, некоторые из этих налоговых убежищ подвергаются опасности изменения климата и требуют международной помощи для борьбы с возможным повышением уровня моря и более разрушительными штормами. И если эти островные государства и другие юрисдикции хотят участвовать в справедливых и разумных механизмах корректировки (таких как климатическое финансирование или облегчение долгового бремени), частично финансируемых «Большой семеркой», им необходимо соблюдать повышенные требования к прозрачности.

Одним из ключевых элементов должно стать распространение правил «знай своего клиента» на все эти юрисдикции, подкрепленное соответствующими уголовными санкциями. В частности, необходимо обеспечить полное раскрытие информации налоговым органам стран «Большой семерки» о том, кто владеет какими активами и кто кому какие платежи осуществляет.

Увы, некоторые виды уклонения от уплаты налогов остаются законными исключительно благодаря лоббистской силе сверхбогатых и влиятельных консультантов и бухгалтеров, которые, несомненно, будут утверждать, что продуктивный бизнес переместится в другое место, если закрыть лазейки. Этому следует противопоставить простой принцип, который должен быть единым для всех стран «Большой семеркой»: прибыль бизнеса облагается налогом пропорционально месту продаж.

Например, если вы перенесете штаб-квартиру (или право собственности на интеллектуальную собственность) в другую страну, вы все равно должны платить налог в США, исходя из своей деятельности в этой стране. Соглашение «Большой семерки» о глобальном минимальном корпоративном налоге стало шагом в правильном направлении, но многое еще предстоит сделать.

В эпоху искусственного интеллекта следует ожидать, что многие богатые люди станут значительно богаче. Предположительно, они также будут использовать инструменты искусственного интеллекта, чтобы эффективнее уклоняться от уплаты налогов. В рамках нынешних международных соглашений это будет легко сделать. Однако искусственный интеллект также может помочь обнаружить уклонение от уплаты налогов, а также необычные денежные потоки, которые зачастую являются незаконными.

Технологическим баронам, которые постоянно говорят об использовании ИИ во благо, бросается вызов: поддержите быстрое развертывание новых инструментов на основе ИИ для борьбы с уклонением от уплаты налогов и налоговыми убежищами.

Саймон Джонсон ‑ бывший главный экономист Международного валютного фонда, является профессором Слоуновской школы менеджмента Массачусетского технологического института и соавтором (совместно с Дароном Асемоглу) книги Власть и прогресс: Наша тысячелетняя борьба за технологии и процветание(PublicAffairs, 2023). Дарон Асемоглу ‑ профессор экономики Массачусетского технологического института, является соавтором (совместно с Саймоном Джонсоном) книги Власть и прогресс: Наша тысячелетняя борьба за технологии и процветание (PublicAffairs, 2023).

Copyright: Project Syndicate, 2023.
www.project-syndicate.org

The post Темные офшорные деньги угрожают демократии appeared first on Ekonomist Media.

БОСТОН – Даже жёсткие критики Генри Киссинджера согласны, что визит президента США Ричарда Никсона в Китай в 1972 году навсегда изменил геополитику. До организации Киссинджером этого дипломатического сближения американские лидеры представляли мир как борьбу капитализма с коммунизмом, а на любого человека, имевшего друзей-коммунистов, можно было навесить опасный ярлык «Красный». Благодаря Киссинджеру стране, находившейся под полным контролем Компартии Китая, было разрешено процветать внутри мировой рыночной системы.

Однако на празднике по поводу экономических «успехов» Китая оказались забыты издержки китайской стратегии Киссинджера – как для США, так и для мира. Если в начале 2025 года Дональд Трамп вновь станет американским президентом, эта стратегия, скорее всего, станет доминирующей, причём даже в более опасной форме.

Десятилетиями Киссинджер активно выступал за ведение бизнеса с Китаем, и он неплохо заработал, открыв двери в эту страну. Среди прочего он поддержал Дэн Сяопина после массового убийства мирных протестующих на площади Тяньаньмэнь 4 июня 1989 года. Не прошло и двух месяцев, как Киссинджер написал знаменитые строки:

«Ни одно правительство в мире не потерпело бы оккупацию в течение восьми недель главной площади столицы десятками тысяч демонстрантов, которые заблокировали территорию перед главным правительственным зданием. Демонстрация бессилия в китайской столице спровоцировала бы всплеск латентного регионализма и вооружённых мятежей в провинциях страны. Соответственно, репрессии были неизбежны. Однако шокирующей оказалась их жестокость, а ещё больше шокировали последовавшие судебные процессы и пропаганда в сталинском стиле».

За этим наблюдением следовал параграф, который содержит самое ясное из всех возможных определений «реальной политики» Киссинджера:

«И всё же Китай остаётся слишком важен для национальной безопасности США, чтобы рисковать этими отношениями из-за эмоциональных моментов. Америке нужен Китай в качестве возможного противовеса советским поползновениям в Азии, и ей нужен Китай, чтобы сохранять значение в глазах Японии в качестве ключевого игрока в азиатских событиях. А Китаю нужна Америка в качестве противовеса потенциальным амбициям СССР и Японии. В обмен на это Китай будет оказывать сдерживающее влияние на Азию и не будет бросать вызов Америке в других регионах мира. Последние события никак не изменили эту реальность».

Подобные рассуждения стали стандартным рефреном у американских гуру внешней политики и у бизнес-лидеров, осуществлявших инвестиции в Китай. Китайская экономика начала резко расти в 1990-е годы, потому что компании, базировавшиеся в Гонконге, Тайване, Европе и США, стали наперегонки строить в этой стране заводы для того, чтобы воспользоваться дешёвой китайской рабочей силой. Естественно, что, как только экономика начинает расти, у работников (вполне резонно) появляется желание получать более высокую зарплату. А такое повышение может обеспечить либо конкуренции на рынке труда, либо организация трудящихся в коллективы, требующие улучшить условия оплаты.

Именно это происходило во время промышленных революций в Британии, Европе и Америке. Изначально владельцы заводов и фабрик охотно применяли насилие для подавления рабочих (например, в 1819 году во время Манчестерской бойни или в 1892 году во время Хоумстедской стачки), но политическое давление против них нарастало, и в итоге были проведены реформы. Все эти перемены ознаменовали начало промышленной эпохи общего процветания. Трудящиеся стали получать свою долю доходов от прироста производительности, при этом они были лучше организованы и действовали в более демократической политической среде. Тем временем технологии стали использоваться для создания большего количества хорошо оплачиваемых новых рабочих мест.

В Китае на протяжении многих десятилетий внутренний рынок был очень мал, и его главная привлекательность для инвесторов заключалась в практически безграничном предложении дешёвой рабочей силы. Этот привлекательный актив поддерживала инфраструктура, финансируемая государством, при этом правительство проводило политику потакания интересам владельцев бизнеса. Поощряемый Белым домом, Китай в 1990-е годы превратился в крупнейшего заёмщика Всемирного банка, а в 2001 году был допущен во Всемирную торговую организацию при поддержке иностранных инвесторов и официальных лиц стран «Большой семёрки».

Китайский экономический бум, начавшийся после вступления страны в ВТО, оказался возможен благодаря сознательной девальвации юаня (вопреки правилам и нормам Международного валютного фонда) и непрерывным репрессиям против трудящихся. Эта комбинация мер привела вскоре к взрывному росту поставок дешёвого китайского импорта в США, что ускорило упадок промышленности в штатах Среднего Запада и других частях страны: в период с 1999 по 2011 годы исчезли более двух миллионов рабочих мест.

Интеграция Китая в мировую экономику позволила ему достичь быстрых темпов роста ВВП и создать самый большой по численности средний класс в мире. Но при этом стране резко увеличилось неравенство, а рост экономики приносил выгоду в первую очередь образованным и обладающим хорошими связями специалистам в городах, а не простым фермерам и рабочим, чьи доходы оставались низкими. Альтернативный путь развития, который не предполагает избыточной опоры на дешёвый труд и субсидируемый экспорт (как, например, в других странах Восточной Азии), принёс бы китайскому рабочему классу намного больше пользы.

Кто бы ни победил на президентских выборах в США в ноябре следующего года, Белый дом будет иметь дело со всё более агрессивным Китаем, хотя китайский экспорт по-прежнему остаётся почти обязательным компонентом в производстве и потреблении американцев. Трамп делает громкие заявления по поводу противостояния с Китаем, однако его беспринципный, деловой подход представляет собой всего лишь усиленную версию циничной «реальной политики» Киссинджера. Подобно Киссинджеру, он игнорирует необходимость защищать такие ценности, как права человека и демократия.

Ситуация усугубляется тем, что теории Киссинджера по поводу китайской истории оказалась совершенно ложными. В 1989 году он предупреждал, что «китайское руководство обязано понять (или это поймут его преемники), что экономические реформ невозможны без поддержки образованных групп населения, переполнявшихся мятежным пылом, и без поддержки трудящихся, которые обеспечивали силу». Однако в дальнейшем Компартия Китая использовала реформы лишь в качестве инструмента привлечения иностранного капитала и технологий. А теперь, когда партийное руководство сосредоточилось на мировой власти и своём статусе, проведение либеральных реформ прекратилось – и даже начался их откат.

Таково наследие Киссинджера. Америка и её союзники не должны на него опираться. Вместо этого им следует выбрать более принципиальные подходы к Китаю и к внешней торговле в целом. Именно такой была изначальная концепция Бреттон-Вудского соглашения в 1944 году, когда считалось, что неограниченный доступ к американскому рынку должны иметь только страны, приверженные защите прав человека и политической свободы. Поскольку сегодня США меняют отношения с мировой экономикой, им следует гарантировать, что отечественная политика в сфере инноваций, инвестиций и занятости будет служить целям общего процветания для всех американских рабочих.

Китайская политика Киссинджера, основанная на его довольно узкой концепции американской власти, не смогла обеспечить ничего подобного. Трамп тоже заинтересован исключительно во власти, причём своей собственной. Второе президентство Трампа доведёт до логического завершения идеи Киссинджера: выгоды для очень немногих в ущерб очень многим.

Дарон Аджемоглу – профессор экономики в Массачусетском технологическом институте (MIT), соавтор (совместно с Саймоном Джонсоном) книги «Власть и прогресс: Наша тысячелетняя борьба за технологии и процветание» (издательство PublicAffairs, 2023). Саймон Джонсон – бывший главный экономист в Международном валютном фонде, сейчас профессор в Школе менеджмента им. Слоуна при Массачусетском технологическом институте (MIT), соавтор (совместно с Дароном Аджемоглу) книги «Власть и прогресс: Наша тысячелетняя борьба за технологии и процветание» (издательство PublicAffairs, 2023).

Copyright: Project Syndicate, 2023.
www.project-syndicate.org

The post Открытие Китая Киссинджером плохо аукнется Америке в 2024 году appeared first on Ekonomist Media.

ЛОНДОН – Вашингтонский консенсус приближается к своему завершению. В докладе, опубликованном на этой неделе, группа экспертов G7 по экономической устойчивости (где я представляю Италию) требует радикально иных отношений между государственным и частным секторами для создания устойчивой, справедливой и жизнеспособной экономики. Когда лидеры G20 соберутся 30-31 октября, чтобы обсудить как “преодолеть величайшие вызовы сегодняшнего дня”, включая пандемию, изменение климата, растущее неравенство и экономическую нестабильность, они должны избегать возврата к устаревшим представлениям, которые привели нас к сегодняшнему беспорядку.

Вашингтонский консенсус определял правила игры для мировой экономики на протяжении почти полувека. Этот термин вошел в моду в 1989 году – в год, когда капитализм Западного типа укрепил свое глобальное влияние – для обозначения совокупности фискальных, налоговых и торговых политик, продвигаемых Международным валютным фондом и Всемирным банком. Он стал модной фразой для неолиберальной глобализации и, таким образом, подвергался критике – даже со стороны ведущих светил ее основных институтов – за обострение неравенства и увековечение подчинения Глобального Юга Северу.

Дважды чудом избежав глобального экономического коллапса – сначала в 2008 году, а затем в 2020 году, когда кризис из-за коронавируса чуть не обрушил финансовую систему – мир теперь столкнулся с будущим беспрецедентного риска, неопределенности, потрясений и климатических потрясений. У мировых лидеров выбор простой: продолжать поддерживать несостоятельную экономическую систему или отказаться от Вашингтонского консенсуса в пользу нового международного общественного договора.

Альтернативой является недавно предложенный “Корнуоллский консенсус”. В то время как Вашингтонский консенсус сводил к минимуму роль государства в экономике и продвигал агрессивную программу свободного рынка по дерегулированию, приватизации и либерализации торговли, Корнуоллский консенсус (отражающий обязательства, озвученные на саммите G7 в Корнуолле в июне прошлого года) изменил бы эти императивы. Возродив экономическую роль государства, мы сможем достичь социальных целей, укрепить международную солидарность и реформировать глобальное управление в интересах общего блага.

Это означает, что гранты и инвестиции от государственных и многосторонних организаций потребуют от получателей проведения быстрой декарбонизации (а не быстрой либерализации рынка, как того требует МВФ при кредитовании программ структурной перестройки). Это означает, что правительства перейдут от восстановления – вмешиваясь только после того, как ущерб уже нанесен, – к подготовке: предпринимая заблаговременные меры, чтобы защитить нас от будущих рисков и потрясений.

Корнуоллский консенсус также заставит нас перейти от реактивного исправления сбоев рынка к активному формированию и созданию таких рынков, которые нам необходимо развивать в условиях зеленой экономики. Это позволит нам заменить перераспределение на предварительное распределение. Государство будет координировать целенаправленное государственно-частное партнерство, направленное на создание устойчивой, жизнеспособной и справедливой экономики.

Почему необходим новый консенсус? Самый очевидный ответ заключается в том, что старая модель больше не приносит широко распределяемых выгод – если это вообще когда-либо происходило. Она оказалась катастрофически неспособной эффективно реагировать на массовые экономические, экологические и эпидемиологические потрясения.

Достижение Целей устойчивого развития Организации Объединенных Наций, принятых в 2015 году, всегда было сопряжено с трудностями в условиях преобладающих механизмов глобального управления. Но сейчас, после пандемии, которая подтолкнула государства и рыночные возможности к критической черте, задача стала невыполнимой. Сегодняшние кризисные условия делают новый глобальный консенсус необходимым для выживания человечества на этой планете.

Мы стоим на пороге давно назревшей смены парадигмы. Но этот прогресс легко может быть обращен вспять. Большинство экономических институтов по-прежнему руководствуются устаревшими правилами, которые не позволяют им принять ответные меры, необходимые для прекращения пандемии, не говоря уже о достижении цели Парижского соглашения по климату, которая заключается в ограничении глобального потепления до 1,5° Цельсия по сравнению с доиндустриальными уровнями.

В нашем отчете подчеркивается настоятельная необходимость в укреплении устойчивости мировой экономики к будущим рискам и потрясениям, будь то острым (например, пандемии) или хроническим (например, крайняя поляризация богатства и доходов). Мы выступаем за радикальную переориентацию нашего представления об экономическом развитии – переход от измерения роста с точки зрения ВВП, ВДС (валовой добавленной стоимости) или финансовой отдачи к оценке успеха на основе того, достигнем ли мы амбициозных общих целей или нет.

Три из наиболее важных рекомендаций доклада касаются COVID-19, постпандемического восстановления экономики и климатической нестабильности. Во-первых, мы призываем G7 обеспечить на глобальном уровне справедливый доступ к вакцинам и инвестировать значительные средства в обеспечение готовности к пандемии и целевое финансирование здравоохранения. Мы должны в приоритетном порядке обеспечить равный доступ, особенно к инновациям, которые извлекают выгоду из крупных государственных инвестиций и предварительных обязательств по закупкам.

Мы признаем, что это потребует нового подхода к регулированию прав интеллектуальной собственности. Аналогичным образом, Совет по экономике здоровья для всех ВОЗ (который я возглавляю) подчеркивает, что управление ИС должно быть реформировано с тем, чтобы признать, что знания являются результатом коллективного процесса создания ценностей.

Во-вторых, мы выступаем за увеличение государственных инвестиций в постпандемическое восстановление экономики и одобряем рекомендацию экономиста Николаса Стерна, что эти расходы должны быть увеличены до 2% ВВП в год, таким образом, тем самым обеспечив 1 триллион долларов в год до 2030 года, начиная с сегодняшнего дня. Но одного лишь привлечения большого количества денег недостаточно; не менее важно то, каким образом эти деньги расходуются. Государственные инвестиции должны направляться через новые договорные и институциональные механизмы, которые измеряют и стимулируют создание долгосрочной общественной ценности, а не краткосрочной частной прибыли.

И в ответ на самую большую проблему – климатический кризис – мы призываем к созданию “ЦЕРН для климатических технологий”. Вдохновленный Европейской организацией по ядерным исследованиям, исследовательский центр, ориентированный на декарбонизацию экономики, объединит государственные и частные инвестиции в амбициозные проекты, включая удаление углекислого газа из атмосферы и создание решений по нулевому выбросу углерода для “сложнодекарбонезируемых” отраслей таких, как судоходство, авиация, производство стали и цемента. Этот новый многосторонний и междисциплинарный институт будет выступать в качестве катализатора создания и формирования новых рынков возобновляемой энергии и замкнутого производства.

Это всего лишь три из семи рекомендаций, которые мы внесли на предстоящие годы. Вместе они обеспечивают основу для формирования нового глобального консенсуса – политической повестки дня для управления новой экономической парадигмой, которая уже начинает формироваться.

Будем ли мы придерживаться Консенсуса Корнуолла, еще предстоит увидеть. Но что-то должно заменить Вашингтонский консенсус, если мы хотим процветать, а не просто выжить на этой планете. COVID-19 дает представление о серьезных проблемах коллективных действий, с которыми мы сталкиваемся. Только возобновленное международное сотрудничество и координация усилий по укреплению потенциала государства – новый общественный договор, подкрепленный новым глобальным консенсусом – могут подготовить нас к преодолению грядущих нарастающих, взаимосвязанных кризисов.

Мариана Маццукато, профессор по экономике инноваций и общественной ценности Университетского колледжа Лондона, директор-основатель Института инноваций и общественных целей UCL. Автор недавно вышедшей книги Mission Economy: A Moonshot Guide to Changing Capitalism (Allen Lane, 2021).

The post Новый глобальный экономический консенсус appeared first on Ekonomist Media.

СТАМБУЛ – 20 лет назад Соединенные Штаты вторглись в Афганистан в надежде восстановить страну, которая стала бедствием для мира и собственного народа. Как объяснил генерал Стэнли Маккристал в преддверии увеличения численности войск США в 2009 году, цель заключалась в том, чтобы “правительство Афганистана в достаточной степени контролировало свою территорию, для поддержания региональной стабильности и предотвращения ее использования международным терроризмом?” 

На сегодняшний день, когда погибли более 100 000 человек и было потрачено около 2 триллионов долларов, все, что Америка может продемонстрировать за свои усилия – это сцены отчаянного бегства из страны в этом месяце – унизительный коллапс, напоминающий падение Сайгона в 1975 году. Что пошло не так?

Практически всё, но не таким образом, как думает большинство людей. Хотя плохое планирование и отсутствие точных данных, безусловно, способствовали катастрофе, фактически эта проблема возникла 20 лет назад.

США уже давно поняли, что единственным способом создать стабильную страну с некоторым подобием законности и порядка является создание сильных государственных институтов. Воодушевленные многими экспертами и ныне несуществующими теориями, военные США назвали эту проблему инженерной: Афганистану не хватало государственных институтов, функционирующих сил безопасности, судов и знающих бюрократов, поэтому решение состояло в том, чтобы вкладывать ресурсы и передавать иностранный опыт. Неправительственные организации и более широкий западный комплекс иностранной помощи были там, чтобы помогать по-своему (независимо от того хотели того местные жители или нет). И поскольку их работа требовала определенной степени стабильности, иностранные солдаты — в основном силы НАТО, но также и частные подрядчики — были задействованы для поддержания безопасности.

Рассматривая национальное строительство как нисходящий процесс, “государство прежде всего”, директивные органы США следовали уважаемой в политологии традиции. Предполагается, что, если вы можете установить военное превосходство над территорией и подчинить себе все остальные источники власти, вы сможете навязать свою волю. Однако в большинстве случаев эта теория в лучшем случае верна лишь наполовину; а для Афганистана она была абсолютно ошибочной.

Безусловно, Афганистану было необходимо функционирующее государство. Но предположение, что кто-то может быть навязан сверху иностранными силами, было совершенно неуместным. Как мы с Джеймсом Робинсоном утверждаем в нашей книге 2019 года Узкий коридор, этот подход не имеет смысла, когда вашей отправной точкой является гетерогенное общество, созданное вокруг местных обычаев и норм, где государственные институты давно отсутствуют или ослаблены. 

Действительно, нисходящий подход к государственному строительству в некоторых случаях сработал (например, династии Цинь в Китае или Османской Империи). Но большинство государств было построено не силой, а путем компромисса и сотрудничества. Успешная централизация власти в рамках государственных институтов как правило предполагает согласие и сотрудничество со стороны народа, находящегося под ее контролем. В этой модели государство не навязывается обществу против его воли; скорее, государственные институты укрепляют легитимность, заручившись некоторой поддержкой населения.

Это не означает, что США должны были сотрудничать с Талибаном. Но это означает, что им следовало бы работать в более тесном контакте с различными местными группами, а не вливать ресурсы в коррумпированный, непредставительный режим первого пост-талибского президента Афганистана Хамида Карзая (и его братьев). Поддерживаемый США президент Афганистана Ашраф Гани, бежавший на этой неделе в Объединенные Арабские Эмираты, в 2009 году стал соавтором книги, в которой описывается, как эта стратегия подпитывала коррупцию и не достигла заявленной цели. Однако, придя к власти, Гани продолжил идти тем же путем.

Ситуация, с которой столкнулись США в Афганистане, была даже хуже, чем ситуация типичная для стран, начинающих национальное строительство. С самого начала афганское население воспринимало присутствие США как иностранную операцию, направленную на ослабление общества. Они не хотели такой сделки.

Что происходит, когда нисходящие усилия по построению государства идут вопреки желанию общества? Во многих местах единственным привлекательным вариантом является отказ от сделки. Иногда это принимает форму физического исхода, как показывает Джеймс С. Скотт в своей работе Искусство быть неподвластным: Анархическая история высокогорий Юго-Восточной Азии, исследовании народа Зомиа в Юго-Восточной Азии. Или это может означать совместное проживание без сотрудничества, как в случае шотландцев в Великобритании или каталонцев в Испании. Но в отчаянно независимом, хорошо вооруженном обществе с давними традициями кровной мести и недавней историей гражданской войны более вероятным ответом является насильственный конфликт.

Возможно, все могло бы сложиться иначе, если бы пакистанская межведомственная разведка не поддержала Талибан, когда оно потерпело военное поражение, если бы атаки беспилотников НАТО не привели к еще большему отчуждению населения и, если бы поддерживаемая США афганская элита не была чрезмерно коррумпированной. Но карты сложились против американской государственной стратегии.

И факт состоит в том, что лидеры США должны были знать это как никто другой. По документальным подтверждениям Мелиссы Делл и Пабло Керубина, Америка применила аналогичную нисходящую стратегию во Вьетнаме, и ее последствия были впечатляющими. Места, которые подверглись бомбардировкам с целью подавления Вьетконга, стали еще больше поддерживать антиамериканские мятежи.

Еще более красноречивым является недавний опыт американских военных в Ираке. Как показывают исследования Эли Бермана, Джейкоба Шапиро и Джозефа Фелтера, “волна” там сработала намного лучше, когда американцы пытались завоевать сердца и умы, заручившись поддержкой местных групп. Аналогичным образом, в моей собственной работе с Али Чима, Асимом Хваджей и Джеймсом Робинсоном мы показываем, что в сельских районах Пакистана люди обращаются к негосударственным субъектам именно тогда, когда они думают, что государственные институты неэффективны и чужды им.

Ничто из этого не означает, что вывод войск не мог быть осуществлен более эффективно. Но после 20 лет ошибочных усилий США были обречены на провал в достижении своей двойной цели – уйти из Афганистана и оставить после себя стабильное, правовое общество.

Результатом является огромная человеческая трагедия. Даже если Талибан не вернется к своей наихудшей практике, в грядущие годы и десятилетия афганские мужчины и особенно женщины заплатят высокую цену за провалы Америки. 

Дарон Аджемоглу, профессор экономики Массачусетского технологического института, является соавтором (с Джеймсом А. Робинсоном) книг Почему государства терпят неудачи: истоки могущества, процветания и бедности и Узкий коридор: государства, общества и судьба свободы.

The post Почему национальное строительство в Афганистане потерпело поражение appeared first on Ekonomist Media.

ЖЕНЕВА – В этом году правительства могут обеспечить, чтобы более совершенные международные правила помогли нам вернуться на путь создания более справедливой и устойчивой системы торговли сельскохозяйственной продукцией и преодолеть недавние неудачи в наших усилиях по борьбе с голодом и недоеданием. Саммит Организации Объединенных Наций по продовольственным системам в сентябре, Конференция ООН по климату (COP26) в ноябре и Конференция министров Всемирной торговой организации, которая начнется позже в этом месяце, предоставляют директивным органам широкие возможности для их реализации.

Пандемия COVID-19, экономические спады, изменение климата и конфликты — все это способствовало росту голода и недоедания. Недавний доклад Межправительственной группы экспертов по изменению климата является последним в серии предупреждений, которые показывают, почему правительства должны предпринять незамедлительные решительные действия для решения стоящих перед нами проблем.

В частности, правительствам следует сосредоточить свои усилия на исправлении и сокращении искажений, которые в настоящее время ложатся тяжелым бременем на продовольственные и сельскохозяйственные рынки. Если директивным органам удастся улучшить функционирование этих рынков, то от этого больше всего выиграют уязвимые производители и потребители.

Уже очевидно, что вести дела в обычном режиме – не вариант. По последним оценкам агентств ООН, в 2020 году с голодом столкнулись от 720 до 811 миллионов человек. Более того, в течение последних шести лет умеренное или серьезное отсутствие продовольственной безопасности медленно возрастало и в настоящее время затрагивает почти каждого третьего человека в мире. Мы должны изменить курс, если хотим достичь Цели устойчивого развития – покончить с голодом и недоеданием к концу этого десятилетия.

Ожидаемый рост численности мирового населения почти до десяти миллиардов человек к 2050 году добавляет еще один элемент срочности. Более совершенные правила в отношении торговли и рынков могут способствовать повышению продовольственной безопасности, путем поддержки усилий по созданию рабочих мест, повышению доходов и устойчивому повышению производительности сельского хозяйства. Более эффективно функционирующие рынки также повысят устойчивость продовольственной системы к глобальному потеплению, поскольку температура и режим осадков меняются, а экстремальные погодные явления, такие как засухи, наводнения и штормы, становятся более частыми и интенсивными.

В то же время, недавний рост масштабов голода и недоедания следует рассматривать в контексте значительного прогресса, достигнутого за последнюю четверть века. В течение этого периода, по мере роста среднего дохода и усиления интеграции рынков, десятки миллионов людей были избавлены от нищеты и отсутствия продовольственной безопасности.

По данным Продовольственной и сельскохозяйственной организации ООН, с 1995 года объем торговли продовольствием и сельскохозяйственной продукцией, увеличился более чем вдвое в реальном выражении, при этом также наблюдается быстрый рост доли торговли между развивающимися странами. В последнее время новые цифровые технологии способствовали преобразованию продовольственных и сельскохозяйственных рынков, благодаря повышению производительности и облегчению трансграничной торговли товарами и услугами.

Кроме того, страны ведут переговоры и подписывают все больше новых двусторонних и региональных торговых соглашений, стремясь улучшить свой доступ на рынки и углубить интеграцию с торговыми партнерами – как в соседних регионах, так и за их пределами. Однако усилия по обновлению правил мировой торговли продовольствием и сельского хозяйства продвигаются очень медленно.

На встрече 2015 года в Найроби министры торговли достигли договоренности о прекращении субсидирования экспорта сельскохозяйственной продукции, тем самым выполнив одно четкое обязательство в рамках ЦУР. А на Бали, двумя годами ранее, в рамках более широкого торгового пакета, страны достигли соглашения под эгидой ВТО по другим продовольственным и сельскохозяйственным вопросам. Однако для решения давних проблем на продовольственных и сельскохозяйственных рынках, и обеспечения того, чтобы в будущем глобальные правила также отвечали поставленным целям, еще предстоит многое сделать.

В преддверии конференции ВТО на уровне министров, я руковожу обсуждениями между участниками переговоров по семи темам, связанным с сельскохозяйственной торговлей, включая субсидии на такие товары, как хлопок, ограничения на экспорт продовольствия и задачу по улучшению доступа фермеров к рынкам. Также в повестке дня стоят правила, регулирующие закупку продовольствия для государственных запасов, гарантии для сельскохозяйственных товаров и правила в отношении мер, которые напоминают экспортные субсидии. Во всех областях повышение транспарентности за счет облегчения доступа к большей информации является важнейшей задачей для многих стран.

На конференции ВТО министры могли бы значительно продвинуться, согласовав итоговый документ по вопросам продовольствия и сельского хозяйства, который поможет восстановить доверие, проложить путь вперед и активизировать политическое взаимодействие. Это позволило бы нам восстановить веру в нашу коллективную способность решать стоящие перед нами задачи.

Сегодня мы должны стремиться к преодолению пандемии, создать более инклюзивную и устойчивую экономику и заложить основы для более справедливого и устойчивого будущего. Важным началом могло бы стать соглашение в рамках ВТО об усовершенствовании правил торговли продовольствием и сельскохозяйственной продукцией.

Глория Абрахам Перальта, посол Коста-Рики при Всемирной торговой организации, является председателем специальной сессии Комитета ВТО по сельскому хозяйству.

The post Новые глобальные правила для более справедливого продовольственного будущего appeared first on Ekonomist Media.

ПАРИЖ/МЮНХЕН – Институциональные инвесторы всё активней подключаются к работе по достижению нулевых нетто-выбросов парниковых газов к 2050 году. Некоторые из них уже корректируют свои портфели и учитывают климатические факторы при принятии решений. В созданный под эгидой ООН «Альянс владельцев активов с нулевыми нетто-выбросами» (один из авторов этой статьи является его председателем) уже вошли 46 членов, в том числе пенсионные фонды и страховые компании, под управлением которых находятся активы общей стоимостью около $6,7 трлн.

Шаги, предпринятые в нынешнем десятилетии, станут решающими с точки зрения достижения цели 2050 года. Среди членов «Альянса» 23 компании уже обнародовали цели по сокращению выбросов парниковых газов к 2025 году, то есть обязались действовать незамедлительно. Пять членов, которые должны установить для себя цели в этом году, как ожидается, вскоре объявят об аналогичных промежуточных целевых уровнях. Инициативы перехода к нулевым нетто-выбросам возникают также в секторе инвестиционного менеджмента и в банковской отрасли, под управлением которых находятся активы стоимостью $43 трлн и $37 трлн соответственно. Между тем суверенные фонды благосостояния (СФБ), под управлением которых находятся активы на общую сумму около $10 трлн, совершенно не участвуют в этом процессе, хотя некоторые из них принадлежат правительствам, утвердившим амбициозные климатические цели.

В рамках существующих международных соглашений выбросы парниковых газов измеряются на национальном уровне, что приводит к недооценке потенциального климатического воздействия стран, обладающих крупными активами за рубежом. Например, общая сумма активов, принадлежащих норвежскому суверенному фонду, в три раза превышает размеры экономики Норвегии, а выбросы углекислого газа, связанные с его инвестиционным портфелем, примерно в два раза превышают объёмы выбросов самой Норвегии. 

И Норвегия далеко не в одиночестве. Как показано в новом докладе Международного форума суверенных фондов благосостояния (IFSWF), по всему миру суверенные фонды сильно отстают в борьбе с изменением климата. Примерно три четверти сообщили, что на долю их инвестиционных стратегий, связанных с климатом, приходится менее 10% активов, и лишь 14% фондов принимали решение избавиться от некоторых инвестиций по климатическим или экологическим соображениям. Хотя 24% суверенных фондов рассматривают климатические действия в более широких рамках ESG (экологическое, социальное и корпоративное управление), лишь 12% утвердили отдельные правила, касающиеся изменения климата.

Да, действительно, собственные принципы IFSWF, так называемые «Общепринятые принципы и методы» («Принципы Сантьяго»), никак не конкретизируют требования экологической устойчивости к суверенным фондам. Тем не менее правительства стран, где существуют суверенные фонды, должны воспользоваться предстоящей в ноябре Климатической конференцией ООН в Глазго (СОР26) как шансом взять на себя обязательства полноценного участия в программе перехода к нулевым нетто-выбросам.

Есть несколько причин, почему им следует это сделать. Начать с того, что сегодня от всех крупных институциональных инвесторов ожидается постановка цели достижения нулевых нетто-выбросов к 2050 году. Если правительство решит, что его суверенный фонд не должен стремиться к этой цели, оно поставит в невыгодное положение растущую долю частного финансового сектора, который уже начал зелёный переход (это парадокс климатического финансирования, если считать, что оно уже существует).

Кроме того, для правительств, которые стремятся быть последовательными в своих климатических обязательствах, довольно бессмысленно отделять выбросы, связанные с инвестиционными портфелями СФБ, от общих климатических задач. Акцент международных климатических соглашений на национальных выбросах парниковых газов нельзя интерпретировать как разрешение на выбросы, связанные с иностранными инвестициями. Наоборот, правительствам следует использовать финансовый вес своих суверенных фондов для подталкивания вперёд климатических действий на международном уровне.

Последняя, но не менее важная причина: переход к низкоуглеродной экономике открывает величайшую инвестиционную возможность за несколько десятилетий. Переход от «коричневой» экономики к «зелёной» потребует изменений, масштабы которых соответствуют новой промышленной революции; те, кто будет создавать новые рынки или выходит на эти рынки в первых рядах, сумеют получить огромную отдачу.

Будучи одним из немногих суверенных фондов с открыто заявленными целями по сокращению выбросов, Пенсионный фонд Новой Зеландии уже начал пользоваться этими новыми возможностями. В период с 2017 по 2020 годы низкоуглеродный портфель фонд, на долю которого приходится 40% всех его активов, приносил доходность на 0,6% выше, чем стандартный портфель. Напротив, суверенный фонд Норвегии за тот же период упустил $126 млрд потенциальных доходов, потому что инвестировал в нефть и газ, а не «зелёные» акции.

Многие страны с суверенными фондами исторически очень сильно зависят от собственного нефтегазового сектора, поэтому отказ от ископаемых видов топлива создаёт для них большие экономические риски. Однако правительства могут смягчить эти риски, приведя суверенные фонды в соответствие с климатическими целями. Применяя эти цели ко всему портфелю, они смогли бы размокнуть связь роста внутренней экономики с доходностью суверенных фондов, что позволило бы повысить устойчивость экономики в целом. 

Суверенные фонды, как и другие институциональные инвесторы, уже больше не могут стоять на обочине глобальной борьбы с изменением климата. И они не могут концентрировать внимание исключительно на климатических рисках для их инвестпортфелей, игнорируя при этом своё широкое влияние на климат. Если суверенные фонды проявят серьёзность и вступят в «Альянс владельцев активов с нулевыми нетто-выбросами», от них потребуется каждые пять лет повышать целевые уровни сокращения выбросов и ежегодно отчитываться (наряду с обычным раскрытием финансовой информации) о прогрессе на пути к их выполнению. И от них будут ожидаться не только инвестиции в зелёные активы, но и (что даже важнее) самостоятельная работа по созданию и развитию новых, экологически устойчивых активов.

Такие страны, как Франция, Ирландия, Новая Зеландия, Норвегия, Сингапур и Объединённые Арабские Эмираты, хорошо позиционированы для того, чтобы возглавить глобальное движение суверенных фондов за обязательный переход к нулевым нетто-выбросов на СОР26. Если они это сделают, тогда за ними вскоре могут последовать другие фонды, обладающие крупными инвестиционными командами и осуществляющие сложные операции, и можно надеяться, что те, у кого меньше ресурсов, будут не сильно отставать.

Большинство суверенных фондов были созданы в качестве механизма сбережения средств для будущих поколений. Совершенно очевидно, что эти фонды должны вносить вклад в сохранение климата, от которого будет зависеть жизнь этих поколений.

Мнения, выраженные в этой статье, являются личными мнением авторов и необязательно отражают мнение ОЭСР.

Ховард Халланд – старший экономист Центра развития ОЭСР. Гюнтер Таллингер – член правления компании Allianz SE, председатель созданного под эгидой ООН «Альянса владельцев активов с нулевыми нетто-выбросами».

The post Где же «зелёные» суверенные фонды? appeared first on Ekonomist Media.

АФИНЫ – Вот так заканчивается капитализм: не революционным взрывом, а эволюционным стоном. Когда-то капитализм постепенно, исподтишка вытеснял феодализм, пока однажды основная масса человеческих отношений вдруг не стала рыночной, а феодализм не оказался сметён. И точно так же сегодня капитализм свергается новым экономическим укладом – техно-феодализмом.

Это серьёзное заявление после массы преждевременных прогнозов о смерти капитализма, особенно со стороны левых. Но на этот раз оно вполне может оказаться верным. 

Уже раньше можно было различить явные намёки. Цены облигаций и акций, который должны двигаться в резко противоположных направлениях, быстро и в унисон растут, иногда падая, но всегда вместе. Стоимость капитала (то есть доходность, которая требуется владельцам ценных бумаг) должна падать с повышением волатильности, но вместо этого она растёт на фоне возросшей неопределённости по поводу будущей доходности.

Но, наверное, самый чёткий сигнал о том, что происходит нечто серьёзное, был дан 12 августа прошлого года. В тот день мы узнали, что за первые семь месяцев 2020 года национальный доход Великобритании упал более чем на 20%, что было намного хуже даже самых мрачных предсказаний. Спустя несколько минут индекс Лондонской фондовой биржи подскочил более чем на 2%. Ничего подобного никогда не случалось. Финансы оказались полностью оторваны от реальной экономики.

Но действительно ли все эти беспрецедентные события означают, что мы перестали жить при капитализме? Ведь капитализм переживал фундаментальные трансформации и раньше. Не должны ли мы просто приготовиться к его новейшей реинкарнации? Нет, я так не думаю. То, что мы наблюдаем, это не просто очередная метаморфоза капитализма. Это нечто намного более глубокое и тревожное.

Да, с конца XIX века капитализм пережил радикальные преображения как минимум дважды. Первая крупная трансформация капитализма, когда его конкурентное обличье сменилось олигополией, произошла в ходе второй промышленной революции: электромагнетизм возвестил появление крупных сетевых корпораций и мегабанков, необходимых для их финансирования. Форд, Эдисон и Крупп пришли на смену пекарю, пивовару и мяснику Адама Смита в качестве главных локомотивов истории. Последующий бурный цикл мега-долгов и мега-доходов со временем привёл к краху 1929 года, Новому курсу, а после Второй мировой войны к Бреттон-Вудской системе, которая – со всеми своими ограничениями в сфере финансов – обеспечила редкий период стабильности.

Конец Бреттон-Вудса в 1971 году дал старт второй трансформации капитализма. Поскольку растущий торговый дефицит Америки стал главным источником совокупного спроса в мире (поглощая чистый экспорт Германии, Японии, а затем и Китая), США превратились в мотор наиболее энергичной фазы глобализации капитализма, когда постоянный обратный приток немецких, японских, а позднее китайских прибылей на Уолл-стрит позволял всё профинансировать.

Но чтобы сыграть эту роль, функционеры Уолл-стрит потребовали освобождения от всех ограничений, связанных с Новым курсом и Бреттон-Вудсом. Благодаря дерегулированию олигополистический капитализм мутировал в финансиализированный капитализм. И если когда-то Форд, Эдисон и Крупп пришли на смену смитовским пекарю, пивовару и мяснику, то теперь новыми главными героями капитализма стали Goldman Sachs, JP Morgan и Lehman Brothers.

Хотя у этих радикальных трансформаций были серьёзные негативные последствия (Великая депрессия, Вторая мировая война, Великая рецессия, Долгая стагнация после 2009 года), они не изменили главное свойство капитализма – это система, которой движет частная прибыль и рентные доходы, изымаемые с помощью рынка.

Да, переход от смитовского капитализма к олигополистическому невероятным образом увеличил прибыли и дал возможность конгломератам применять свою колоссальную рыночную силу (то есть вновь обретённую свободу от конкуренции) для извлечения огромных рентных доходов из потребителей. Да, Уолл-стрит извлекал ренту из общества с помощью рыночных форм грабежа средь бела дня. Однако олигополии и финансиализированный капитализм были движимы именно частными прибылями, которые повышались благодаря рентным доходам, извлекаемым с помощью рынка – либо зажатого в угол, например, компаниями General Electric или Coca-Cola, либо придуманного, например, банком Goldman Sachs.

Всё изменилось после 2008 года. С тех пор как в апреле 2009 года центральные банки стран «Большой семёрки» коллективно начали использовать свою возможность печатать деньги для возврата к жизни глобальной финансовой системы, произошёл глубокий сбой. Сегодня мотором мировой экономики стало непрерывное печатание денег центральными банками, а не стремление к частной прибыли. Тем временем процесс извлечения стоимости всё больше смещается: от рынков – к цифровым платформам, таким как Facebook и Amazon. Эти компании работают уже не как олигополистические фирмы, а как частные феодальные княжества или поместья.

Именно тот факт, что балансы центральных банков, а не прибыли теперь стали мотором экономических систем, объясняет случившееся 12 августа 2020 года. Услышав мрачную новость, финансист подумал: «Прекрасно! Банк Англии, запаниковав, напечатает ещё больше фунтов и направит их нам. Самое время покупать акции!». Во всех странах Запада центральные банки печатают деньги, которые финансисты затем ссужают корпорациям, которые используют их для обратного выкупа собственных акций (чьи котировки потеряли связь с размером прибыли). Тем временем цифровые платформы заменили собой рынки в качестве места изъятия частных богатств. Впервые в истории практически все люди бесплатно производят основной капитал крупных корпораций. Ведь именно это происходит, когда вы загружаете материалы в Facebook или перемещаетесь с включённым приложением Google Maps.

Всё это не означает, конечно, что традиционные капиталистические отрасли исчезли. В начале XIX века многие феодальные отношения оставались нетронутыми, хотя капиталистические отношения уже начинали доминировать. Сегодня капиталистические отношения остаются нетронутыми, но техно-феодальные отношения начинают их вытеснять.

Если я прав, тогда любая программа стимулов обречена стать одновременно и слишком большой, и слишком маленькой. Никакие процентные ставки никогда не будут соответствовать полной занятости, не вызвав при этом волну корпоративных банкротств. А с классовой политикой, в которой партии, потворствующие капиталу, конкурируют с партиями, которые ближе к труду, покончено.

Но хотя капитализм может заканчиваться стоном, вскоре может последовать взрыв. Если люди, страдающие от техно-феодальной эксплуатации и шокирующего неравенства, сумеют обрести свой коллективный голос, он будет очень громким.

Янис Варуфакис – бывший министр финансов Греции, сейчас лидер партии MeRA25 и профессор экономики в Афинском университете.

The post Техно-феодализм побеждает appeared first on Ekonomist Media.