СЭЗ в Китае и Центральной Азии: сравнительный анализ

Китай стал пионером в использовании СЭЗ как инструмента экономического развития. С начала 1980-х годов первые зоны, такие как Шэньчжэнь и Чжухай, привлекли миллиарды долларов инвестиций и стали локомотивами промышленной экспансии страны [1]. Китайская модель легла в основу множества международных проектов, включая зоны в Африке, Юго-Восточной Азии и Центральной Азии.

Страны Центральной Азии начали развивать СЭЗ позже. Казахстан имеет одну из наиболее развитых систем — 13 СЭЗ по всей стране, включая знаковую трансграничную зону «Хоргос» на границе с КНР [2]. Узбекистан ускорил создание СЭЗ после 2017 года: на 2024 год их 24, включая такие как «Навои», «Ангрен» и «Джизак» [3]. Кыргызстан и Таджикистан имеют по 4–5 зон, преимущественно ориентированных на легкую промышленность и сборочное производство [4][5]. Туркменистан — единственная страна региона, где промышленные СЭЗ пока не функционируют [6].

Таблица 1 – Специальные экономические зоны в Центральной Азии (по состоянию на 2024 г.):

Источник: Составлено автором на основе данных UNCTAD (2019), Министерства инвестиций Узбекистана, Astana Times , China Briefing, Asia-Plus, и 24.kg,

Китайские инвестиции в СЭЗ региона

Общий объем накопленных китайских инвестиций в Центральной Азии оценивается в более чем $40 млрд [7].

На Казахстан приходится около $25 млрд, в Узбекистане — $4,5 млрд, в Таджикистане — около $3,8 млрд, в Кыргызстане — $1 млрд [8][9][10]. В относительном выражении наибольшее значение китайские инвестиции имеют в Кыргызстане и Таджикистане, где КНР выступает главным внешним инвестором.

Важно подчеркнуть, что значительная часть китайских вложений исторически направлялась в сырьевые отрасли – разработку нефтяных и газовых месторождений, добычу полезных ископаемых, а также в инфраструктурные проекты (трубопроводы, энергетика, транспорт). Эти капиталоемкие проекты обеспечили львиную долю $40-миллиардного объема инвестиций.

В Казахстане реализуется более 50 китайских проектов, включая агропарки, автосборку и переработку продовольствия [11]. В Узбекистане создана зона «Pengsheng» под Джизаком с китайским участием в сфере стройматериалов и текстиля [3]. В таджикской СЭЗ «Дангара» КНР инвестирует в цемент, текстиль и нефтепереработку [5].

Диаграмма на Рисунке 1 наглядно показывает диспропорцию и динамику китайских инвестиций по странам Центральной Азии. Казахстан (свыше $25 млрд) опережает других реципиентов на порядок, тогда как доли Кыргызстана и Таджикистана относительно невелики в абсолютных цифрах, хотя и крайне существенны для их экономик.

Рис. 1. Оценочный объем накопленных прямых инвестиций Китая в страны Центральной Азии (млрд долл.)

Источник: Qazinform, China Briefing, Asiaplustj.info.

Кооперация и формирование цепочек добавленной стоимости

Специальные экономические зоны стали точками притяжения для совместных китайско-центральноазиатских проектов, способствуя формированию региональных производственных цепочек. Если ранее сотрудничество сводилось в основном к экспорту сырья из Центральной Азии в Китай и импорту готовых товаров обратно, то сейчас благодаря СЭЗ набирает обороты новая модель – кооперационная промышленность с распределением стадий производства между странами. Китай заинтересован переносить трудоемкие производства ближе к источникам сырья и рынкам сбыта, а центральноазиатские страны – получать добавленную стоимость у себя и рабочие места.

Яркие примеры такой кооперации уже реализуются в разных отраслях:

• Текстиль: Центральная Азия (особенно Узбекистан и Туркменистан) – крупный производитель хлопка, тогда как Китай – мировой лидер по изготовлению текстиля. В последние годы китайские компании инвестировали в создание текстильных кластеров в СЭЗ Узбекистана и Таджикистана. В Таджикистане китайская компания Zhongtai перерабатывает местный хлопок для экспорта в КНР [5]. В Узбекистане в Андижанской области функционирует текстильный парк “Анцзиян”, построенный инвесторами из Китая с объёмом вложений $64 млн, где производится пряжа и ткани – значительная часть идет на экспорт, в том числе в Китай.[3]

• Агропромышленность: Сельское хозяйство – перспективная ниша для кооперации. Китай нуждается в продовольствии и сырье (зерно, мясо, растительное масло), а центральноазиатские республики располагают земельными ресурсами. Китайские фирмы инвестируют в мясо и зерно в Казахстане на сумму $1,9 млрд [11];

• Автосборка: Растёт сотрудничество и в более технологичных отраслях. В 2022-2023 году Chery, Changan и Great  Wall заключили соглашения и локализуют производство в Казахстане и Узбекистане [12];

• Нефтехимия: Центральная Азия богата углеводородами, но долгое время экспортировала их как сырье. Китай участвует в производстве полипропилена и удобрений в СЭЗ Атырау и Ангрен [13];

• ВИЭ: Ещё одной нишей стали возобновляемые источники энергии и “зелёные” технологии. Китай инвестирует в солнечные и ветряные станции в регионе, одновременно локализуя частично производство оборудования. В 2023 г. китайская CEEC начала строительство солнечной электростанции 100 МВт в Узбекистане (Навоийская область), а китайские кредиты поддерживают проекты ВИЭ в Казахстане. Кроме того, китайская компания TBEA локализовала в СЭЗ Таджикистана выпуск трансформаторов и энергетического оборудования для местных нужд. [14].

Таким образом, благодаря специальным экономическим зонам и смежным механизмам, между Китаем и центральноазиатскими странами зарождаются устойчивые производственно-сбытовые связи. Китайские фирмы приносят в регион капитал, технологии, доступ к своей сбытовой сети, а взамен получают упрощенный режим работы, ресурсы и географическое положение для оптимизации логистики. Уже сегодня можно говорить о начале формирования трансграничных кластеров в отдельных секторах: будь то текстильный кластер Ферганской долины, агропромышленный пояс на юге Казахстана или горно-металлургический узел в северном Таджикистане, завязанные на Китай.

Отрасли с наибольшим потенциалом для совместных проектов

Опираясь на вышеизложенное, можно выделить несколько отраслей, где потенциал китайско-центральноазиатского сотрудничества на базе СЭЗ и вне их особенно высок:

• Агропромышленный комплекс: производство продуктов питания, удобрений, тепличные хозяйства;

• Текстиль и кожа: Богатство региона хлопком, шерстью, кожевенным сырьем сочетается с китайскими мощностями в переработке. Создание полного цикла производства одежды – от сырья до пошива – в рамках кооперации даст синергетический эффект;

• Машиностроение и автосборка: с экспортом в ЕАЭС. Особенно перспективны здесь Казахстан (меднорудный пояс, редкоземельные элементы) и Таджикистан (цветные металлы, уран), где уже есть основы сотрудничества. Также возможны совместные проекты по добыче лития и других элементов для батарей – мирового стратегического ресурса на ближайшие десятилетия.;

• Химия и нефтехимия: глубокая переработка газа и нефти, Традиционно Китай импортировал нефть и газ из Центральной Азии (казахстанскую нефть, туркменский и узбекский газ). Теперь фокус смещается на создание производств по переработке углеводородов. Китайские технологии и капиталы могут помочь построить современные нефтехимические комплексы – от НПЗ до выпусков полиэтилена, удобрений, метанола. Казахстан уже привлек CNPC и других партнеров в свой нефтехимический технопарк;

• ВИЭ и «зеленые» технологии: локализация панелей, батарей, зарядных станций.Центральная Азия не имела развитого машиностроения, но через СЭЗ ситуация меняется. Китайские производители электроники и техники (от бытовой до телеком-оборудования) ищут новые производственные базы за рубежом. Создание ассамблирующих производств в центральноазиатских зонах – логичный шаг.

Именно эти сферы получают поддержку в рамках китайской инициативы «Пояс и путь» и могут стать опорой для индустриализации региона.

Таким образом, специальные экономические зоны – один из ключевых инструментов интеграции Центральной Азии в орбиту китайской экономики на взаимовыгодной основе. Их развитие уже приносит первые плоды в виде новых заводов, инфраструктуры и ростков несырьевого экспорта. Впереди – расширение этого опыта: от пилотных проектов к полномасштабным кластерам, от отдельных стран к всей региональной сети кооперации. Если центральноазиатские государства продолжат усиливать инвестиционный климат зон, а Китай – поддерживать политику “промышленного аутсорсинга” в соседние страны, то в ближайшее десятилетие можно ожидать расцвета новых производств на просторах Центральной Азии. Это станет фактором устойчивого роста для всего региона, уменьшая зависимость от сырья и встраивая его в глобальные экономические связи XXI века.

Источники

1. UNCTAD (2019). World Investment Report: Special Economic Zones.

2. Astana Times (2024). Recent Developments in Kazakhstan’s Investment Landscape.

3. China Briefing (2023). Navigating China-Uzbekistan Investment and Trade Opportunities.

4. 24.kg (2024). Free economic zones transfer 2.5 billion soms to budget of Kyrgyzstan.

5. Asia-Plus (2024). How China becomes Tajikistan’s main investor.

6. Times of Central Asia (2023). Central Asia as an Emerging Economic Region.

7. Eurasianet (2022). China promises more investment at Central Asia summit.

8. E-International Relations (2025). China’s Growing Role in Central Asia.

9. RFE/RL (2022). Kazakh-Chinese investment deals – opportunities and concerns.

10. Committee on Foreign Affairs, U.S. Congress (2018). China Regional Snapshot: Central Asia.

11. World Bank (2020). Belt and Road Initiative: Kazakhstan Country Case Study.

12. FDI Intelligence (2023). China’s automotive expansion into Central Asia.

13. KazMunayGas (2023). Petrochemical projects in Atyrau region.

14. Ministry of Energy of Uzbekistan (2023). Renewable Energy Development Strategy.

The post Специальные экономические зоны: двигатель сотрудничества Центральной Азии и Китая appeared first on Ekonomist Media.

В 2005 году совокупный товарооборот КНР со странами ЦА составлял менее $8 млрд, но к 2024 году превысил $94 млрд[1]., т.е он вырос более чем в 11 раз.

Значительный рост обеспечили энергетические и инфраструктурные проекты, повышение спроса на сырьё, а также геоэкономическая переориентация региона на восток.

Динамика товарооборота

Период 2005–2013 гг. ознаменовался устойчивым ростом, обусловленным высокими ценами на нефть и металлы, а также реализацией крупных инфраструктурных проектов: нефтепровода Казахстан–Китай, газопроводов из Туркменистана, реконструкцией автомобильных и железнодорожных коридоров. После временного замедления в 2014–2016 гг., связанного с падением цен на сырьё и замедлением китайской экономики, наблюдается восстановление, достигшее пика в 2023–2024 гг.

Рис 1. Динамика общего товароооборота стран Центральной Азии с Китаем (2005-2024гг)

Источник: рассчитано по данным таможенной статистики КНР​.

Вклад отдельных стран ЦА в этот совокупный оборот неравномерен. Так, крупнейшим партнером Китая в регионе является Казахстан – на него приходится почти половина совокупной торговли. В 2024 г. товарооборот КНР с Казахстаном составил $43,8 млрд (7%-й рост к 2023 г.)​ На втором месте по объему – Кыргызстан ($22,7 млрд в 2024 г., +15% за год)​ причем большая часть – это экспорт китайских товаров в Кыргызстан. Далее следуют Узбекистан ($13,8 млрд, небольшое снижение на 2%) и Туркменистан (~$10,6 млрд, стагнация). Таджикистан имеет наименьший объем торговли с КНР ($3,9 млрд в 2024 г., –2%)​ однако и для него Китай становится одним из главных внешнеторговых партнёров.[3]

Таким образом, Китай в настоящее время прочно закрепил позицию крупнейшего торгового партнёра региона, опередив традиционных игроков – Россию и ЕС​ [3]. Ниже представлена подробная динамика и структура торговли каждой страны ЦА с КНР за период 2005–2025 гг., а также сводная таблица (табл. 1) и два графика с ключевыми показателями.

Таблица 1 – Товарооборот Китая со странами Центральной Азии, 2005–2024 гг., млн долл. США

Источник: расчеты автора по официальным данным национальных таможенных и статистических служб. [4]

Структура торговли

Основу казахстанского экспорта в Китай составляют энергоносители и металлы: нефть и нефтепродукты, природный газ, медь (рафинированная и в концентрате), ферросплавы, уран, а также в последние годы растет экспорт пшеницы и пищевой продукции (например, подсолнечного масла). Основной импорт из Китая включает оборудование, автомобили, промышленные компоненты и потребительскую электронику[5].

Узбекистан поставляет в КНР медь, природный газ, хлопковую пряжу, уран и текстильные изделия. Ввоз из Китая представлен машиностроительной продукцией, бытовой техникой, химикатами и товарами лёгкой промышленности[6].

Кыргызстан — активный реэкспортёр китайских товаров в соседние страны. Импортирует одежду, электронику и стройматериалы, а экспортирует руды, золото, кожу и табачные изделия[7].

Таджикистан преимущественно экспортирует алюминий, концентраты металлов и хлопок. Импорт из КНР сосредоточен в сегментах машин и оборудования, стройматериалов и продовольствия[8].

Туркменистан практически полностью ориентирован на экспорт природного газа в Китай, который составляет более 90% всего товарооборота. Импорт ограничен специализированным оборудованием и материалами для энергетического сектора[9].

Таблица 2 – Основные товарные группы во взаимной торговле стран ЦА и Китая

Источник: составлено автором на основе данных United Nations Comtrade, WITS (World Bank), CERR и национальных статистических ведомств.

Значение Китая

В течение последних двух десятилетий доля Китая во внешней торговле стран Центральной Азии демонстрировала устойчивую тенденцию к росту, отражая как стратегическое усиление экономического взаимодействия, так и структурные сдвиги в региональной торговле.

Рис 2. Доля Китая во внешней торговле стран Центральной Азии (в%)

Источник: расчеты по данным национальных статистических ведомств и международных организаций​.

Если в 2005 году на Китай приходилось менее 10% внешнеторгового оборота большинства стран ЦА, то к 2024 году эта доля превысила 20–25% в Казахстане и Узбекистане, достигла 30–40% в Кыргызстане и Таджикистане.

 В случае Туркменистана — доля Китая во внешнеторговом обороте к 2024 году превысила 60%, сделав КНР доминирующим внешнеэкономическим партнёром.

Динамика отражает не только расширение товарных потоков, но и растущую зависимость региона от китайского импорта и спроса на сырьевые ресурсы, что требует от стран Центральной Азии стратегической диверсификации торговых направлений при сохранении выгодного сотрудничества с КНР.

Региональный обзор и перспективы

В совокупности, Китай к 2025 году стал ведущим торговым партнером Центральной Азии. По итогам 2024 года на него приходилось около 40% всего внешнеторгового оборота региона (94,8 из примерно 240 млрд долл.) – для сравнения, доля ЕС оценивается в ~30%, России – менее 20%​. За 20-летие (2005–2025) товарооборот Китая с ЦА вырос в десятки раз, превзойдя самые смелые прогнозы начала века. Инициатива «Один пояс, один путь» сыграла заметную роль в этом росте, улучшив транспортную связанность и стимулировав торговлю и инвестиции. В регионе реализованы ключевые проекты: нефтегазовые магистрали, железнодорожные и автодорожные маршруты, логистические центры, облегчающие движение товаров из Китая в Центральную Азию и далее в Европу.

Углубление торгово-экономических связей между Китаем и странами Центральной Азии будет продолжаться в рамках ОПОП и двусторонних соглашений. На повестке дня — запуск железной дороги Китай – Кыргызстан – Узбекистан, расширение мощностей газопровода Центральная Азия – Китай (линии D), создание совместных производств в Узбекистане и Казахстане, и развитие сухопутных логистических хабов.

Ключевые вызовы включают:

• Сильную зависимость от сырьевого экспорта;
• Торговые дисбалансы и хронический дефицит (особенно у Кыргызстана и Таджикистана);
• Ограниченную логистическую пропускную способность пограничных переходов;
• Риски внешнеполитической волатильности, включая обострение соперничества КНР и Запада.

В условиях геоэкономических изменений страны региона могут воспользоваться растущим спросом Китая на продовольствие, электроэнергию, критически важные металлы и чистую энергетику. Диверсификация экспорта, развитие транзитного потенциала и модернизация инфраструктуры являются важнейшими направлениями адаптации к новой реальности.

Несмотря на преобладание сырьевой модели, сотрудничество между ЦА и Китаем демонстрирует устойчивость и многовекторность. Для устойчивого роста странам ЦА предстоит выравнивать торговый баланс, осваивать новые экспортные ниши и активнее интегрироваться в цепочки добавленной стоимости.

Источники: [1] UN Comtrade Database, 2023.

[2] World Bank, Central Asia Regional Trade Outlook, 2021.

[3] Ministry of Commerce of China, Statistical Bulletin 2023.

[4] Расчёты автора на основе данных таможенных органов КНР и статистических ведомств стран ЦА, 2005–2024 гг.

[5] World Bank Kazakhstan Trade Profile, 2023.

[6] ITC Trade Map: Uzbekistan–China Bilateral Trade, 2024.

[7] Chinese Customs Statistics on Kyrgyzstan, 2023.

[8] Tajikistan National Statistical Committee, 2024.

[9] CNPC and Turkmengaz Reports, 2023–2024.

[10] UNCTAD Bilateral Trade Flows, 2024.

The post Торговля между странами ЦА и Китаем достигла почти $100 млрд appeared first on Ekonomist Media.

БОСТОН – Даже жёсткие критики Генри Киссинджера согласны, что визит президента США Ричарда Никсона в Китай в 1972 году навсегда изменил геополитику. До организации Киссинджером этого дипломатического сближения американские лидеры представляли мир как борьбу капитализма с коммунизмом, а на любого человека, имевшего друзей-коммунистов, можно было навесить опасный ярлык «Красный». Благодаря Киссинджеру стране, находившейся под полным контролем Компартии Китая, было разрешено процветать внутри мировой рыночной системы.

Однако на празднике по поводу экономических «успехов» Китая оказались забыты издержки китайской стратегии Киссинджера – как для США, так и для мира. Если в начале 2025 года Дональд Трамп вновь станет американским президентом, эта стратегия, скорее всего, станет доминирующей, причём даже в более опасной форме.

Десятилетиями Киссинджер активно выступал за ведение бизнеса с Китаем, и он неплохо заработал, открыв двери в эту страну. Среди прочего он поддержал Дэн Сяопина после массового убийства мирных протестующих на площади Тяньаньмэнь 4 июня 1989 года. Не прошло и двух месяцев, как Киссинджер написал знаменитые строки:

«Ни одно правительство в мире не потерпело бы оккупацию в течение восьми недель главной площади столицы десятками тысяч демонстрантов, которые заблокировали территорию перед главным правительственным зданием. Демонстрация бессилия в китайской столице спровоцировала бы всплеск латентного регионализма и вооружённых мятежей в провинциях страны. Соответственно, репрессии были неизбежны. Однако шокирующей оказалась их жестокость, а ещё больше шокировали последовавшие судебные процессы и пропаганда в сталинском стиле».

За этим наблюдением следовал параграф, который содержит самое ясное из всех возможных определений «реальной политики» Киссинджера:

«И всё же Китай остаётся слишком важен для национальной безопасности США, чтобы рисковать этими отношениями из-за эмоциональных моментов. Америке нужен Китай в качестве возможного противовеса советским поползновениям в Азии, и ей нужен Китай, чтобы сохранять значение в глазах Японии в качестве ключевого игрока в азиатских событиях. А Китаю нужна Америка в качестве противовеса потенциальным амбициям СССР и Японии. В обмен на это Китай будет оказывать сдерживающее влияние на Азию и не будет бросать вызов Америке в других регионах мира. Последние события никак не изменили эту реальность».

Подобные рассуждения стали стандартным рефреном у американских гуру внешней политики и у бизнес-лидеров, осуществлявших инвестиции в Китай. Китайская экономика начала резко расти в 1990-е годы, потому что компании, базировавшиеся в Гонконге, Тайване, Европе и США, стали наперегонки строить в этой стране заводы для того, чтобы воспользоваться дешёвой китайской рабочей силой. Естественно, что, как только экономика начинает расти, у работников (вполне резонно) появляется желание получать более высокую зарплату. А такое повышение может обеспечить либо конкуренции на рынке труда, либо организация трудящихся в коллективы, требующие улучшить условия оплаты.

Именно это происходило во время промышленных революций в Британии, Европе и Америке. Изначально владельцы заводов и фабрик охотно применяли насилие для подавления рабочих (например, в 1819 году во время Манчестерской бойни или в 1892 году во время Хоумстедской стачки), но политическое давление против них нарастало, и в итоге были проведены реформы. Все эти перемены ознаменовали начало промышленной эпохи общего процветания. Трудящиеся стали получать свою долю доходов от прироста производительности, при этом они были лучше организованы и действовали в более демократической политической среде. Тем временем технологии стали использоваться для создания большего количества хорошо оплачиваемых новых рабочих мест.

В Китае на протяжении многих десятилетий внутренний рынок был очень мал, и его главная привлекательность для инвесторов заключалась в практически безграничном предложении дешёвой рабочей силы. Этот привлекательный актив поддерживала инфраструктура, финансируемая государством, при этом правительство проводило политику потакания интересам владельцев бизнеса. Поощряемый Белым домом, Китай в 1990-е годы превратился в крупнейшего заёмщика Всемирного банка, а в 2001 году был допущен во Всемирную торговую организацию при поддержке иностранных инвесторов и официальных лиц стран «Большой семёрки».

Китайский экономический бум, начавшийся после вступления страны в ВТО, оказался возможен благодаря сознательной девальвации юаня (вопреки правилам и нормам Международного валютного фонда) и непрерывным репрессиям против трудящихся. Эта комбинация мер привела вскоре к взрывному росту поставок дешёвого китайского импорта в США, что ускорило упадок промышленности в штатах Среднего Запада и других частях страны: в период с 1999 по 2011 годы исчезли более двух миллионов рабочих мест.

Интеграция Китая в мировую экономику позволила ему достичь быстрых темпов роста ВВП и создать самый большой по численности средний класс в мире. Но при этом стране резко увеличилось неравенство, а рост экономики приносил выгоду в первую очередь образованным и обладающим хорошими связями специалистам в городах, а не простым фермерам и рабочим, чьи доходы оставались низкими. Альтернативный путь развития, который не предполагает избыточной опоры на дешёвый труд и субсидируемый экспорт (как, например, в других странах Восточной Азии), принёс бы китайскому рабочему классу намного больше пользы.

Кто бы ни победил на президентских выборах в США в ноябре следующего года, Белый дом будет иметь дело со всё более агрессивным Китаем, хотя китайский экспорт по-прежнему остаётся почти обязательным компонентом в производстве и потреблении американцев. Трамп делает громкие заявления по поводу противостояния с Китаем, однако его беспринципный, деловой подход представляет собой всего лишь усиленную версию циничной «реальной политики» Киссинджера. Подобно Киссинджеру, он игнорирует необходимость защищать такие ценности, как права человека и демократия.

Ситуация усугубляется тем, что теории Киссинджера по поводу китайской истории оказалась совершенно ложными. В 1989 году он предупреждал, что «китайское руководство обязано понять (или это поймут его преемники), что экономические реформ невозможны без поддержки образованных групп населения, переполнявшихся мятежным пылом, и без поддержки трудящихся, которые обеспечивали силу». Однако в дальнейшем Компартия Китая использовала реформы лишь в качестве инструмента привлечения иностранного капитала и технологий. А теперь, когда партийное руководство сосредоточилось на мировой власти и своём статусе, проведение либеральных реформ прекратилось – и даже начался их откат.

Таково наследие Киссинджера. Америка и её союзники не должны на него опираться. Вместо этого им следует выбрать более принципиальные подходы к Китаю и к внешней торговле в целом. Именно такой была изначальная концепция Бреттон-Вудского соглашения в 1944 году, когда считалось, что неограниченный доступ к американскому рынку должны иметь только страны, приверженные защите прав человека и политической свободы. Поскольку сегодня США меняют отношения с мировой экономикой, им следует гарантировать, что отечественная политика в сфере инноваций, инвестиций и занятости будет служить целям общего процветания для всех американских рабочих.

Китайская политика Киссинджера, основанная на его довольно узкой концепции американской власти, не смогла обеспечить ничего подобного. Трамп тоже заинтересован исключительно во власти, причём своей собственной. Второе президентство Трампа доведёт до логического завершения идеи Киссинджера: выгоды для очень немногих в ущерб очень многим.

Дарон Аджемоглу – профессор экономики в Массачусетском технологическом институте (MIT), соавтор (совместно с Саймоном Джонсоном) книги «Власть и прогресс: Наша тысячелетняя борьба за технологии и процветание» (издательство PublicAffairs, 2023). Саймон Джонсон – бывший главный экономист в Международном валютном фонде, сейчас профессор в Школе менеджмента им. Слоуна при Массачусетском технологическом институте (MIT), соавтор (совместно с Дароном Аджемоглу) книги «Власть и прогресс: Наша тысячелетняя борьба за технологии и процветание» (издательство PublicAffairs, 2023).

Copyright: Project Syndicate, 2023.
www.project-syndicate.org

The post Открытие Китая Киссинджером плохо аукнется Америке в 2024 году appeared first on Ekonomist Media.

ЛОНДОН – Этим летом по Китаю мощно ударил восточноазиатский муссон. К концу июля предупреждения об угрозе наводнения были сделаны для 433 рек, тысячи домов и предприятий были разрушены, миллионам людей стала грозить потеря жилья. Уровень воды в озере Поянху, крупнейшем пресноводном озере Китая, достиг рекордного уровня 22,6 метров, что вынудило власти восточной провинции Цзянси (население 45 млн человек) ввести меры «военного времени». Китайские граждане не сталкивались с угрозой разрушений в подобных масштабах уже более 20 лет, но, скорее всего, это лишь начало.

Разрушительные наводнения – не новость для Китая, который уже тысячи лет знает о мощи своих рек. Как показывает история, политическая стабильность в стране нередко зависела от способности правительства обуздывать реки. В последний раз, когда Китай сильно пострадал от катастрофических наводнений (это произошло в 1998 году), более трех тысяч человек погибли, 15 млн стали бездомными, экономические убытки достигли 24 млрд долларов. Понимая политическую важность наводнений, китайское правительство поспешило принять новые меры (от инфраструктурных инвестиций до реформ землепользования), чтобы не допустить повторения подобных катастроф.

С тех пор Китай стал обладателем второй крупнейшей в мире экономики, благодаря своему стремлению к модернизации и передовой индустриализации. Одним из главных факторов, способствовавших его успехам, стали невероятные объемы речной инфраструктуры. На протяжении последних 20 лет Китай манипулировал своими речными системами в беспрецедентных масштабах, причем не только для предотвращения повтора событий 1998 года, но и для генерации достаточного количества электроэнергии, необходимой для дальнейшей индустриализации. В результате, вода в реке Янцзы сегодня протекает через беспрецедентный на мировом уровне каскад плотин и объектов инфраструктуры.

Коронной жемчужиной этой системы стала плотина «Три ущелья», крупнейшая в мире. Она была спроектирована специально для смягчения пиковых наводнений. В 2010 году необычно сильное циклическое явление «Ла-Нинья» в восточной части Тихого океана подвергло только что введенную в эксплуатацию плотину первому серьезному испытанию. В июле того года ее водохранилище справилось с притоком воды в размере 70 тыс. кубометров в секунду. В результате уровень воды поднялся на четыре метра, но плотина выдержала, предотвратив катастрофу. Это стало сигналом, что Китай теперь может спать спокойно, будучи твердо уверенным: Янцзы удалось обуздать.

Но успехи в управлении водой всегда являются временными, потому что риски никогда не удается полностью устранить. Водохранилище плотины «Три ущелья» сегодня вновь опасно заполнилось, а правительство мобилизовало военных, чтобы укрепить береговые валы, которые являются последней линии обороны для поселений и предприятий, расположенных ниже по течению. Хотя системы контроля за наводнениями на Янцзы вряд ли совсем не сработают, китайское руководство правильно беспокоится. Помимо немедленного физического воздействия, серьезная катастрофа может иметь тяжелые, долгосрочные политические последствия.

Назидательной исторической параллелью к нынешней ситуации в Китае является Великое наводнение на Миссисипи 1927 года, худшее в американское истории. После нескольких месяцев проливных дождей, начавшихся летом 1926 года, притоки реки Миссисипи достигли максимальной высоты берегов; стали разрушаться дамбы и береговые валы. Вода залила 70 тыс. кв. км земли, оставив без крова 700 тыс. человек. Наводнение ударило по стране, которая, подобно сегодняшнему Китаю, имела непоколебимую уверенность в своей способности контролировать природу.

Помимо мгновенных разрушений, у Великого наводнения на Миссисипи было три долгосрочных последствия. Во-первых, оно показало, что контроль над реками – это иллюзия; реками можно управлять, но их невозможно полностью контролировать. Инвестиции в дорогостоящие капитальные активы, такие как плотины, должны сопровождаться продуманными подходами к управлению живой речной системой. Цемент не может быть единственным инструментом. Важную роль должны также играть пойменные земли, страхование, меры землепользования.

Во-вторых, для успешного управления наводнениями нужно прислушиваться к голосам всех заинтересованных лиц на местах. Спустя почти сто лет после Великого наводнения на Миссисипи американские госслужащие продолжают объезжать на лодках поселения в низовьях реки, выслушивая местное население. В ходе этого проявления демократии в реальном времени даже самые могущественные учреждения законом обязуются выслушивать, понимать и учитывать местные тревоги.

Наконец, наводнение сгенерировало колоссальную политическую энергию, причем ровно в тот момент, когда в мире менялся баланс сил. Британская империя, обладавшая крупнейшей в мире экономикой, страдала от бюджетного кризиса, а Америка достаточно выросла, чтобы превратиться в глобальный экономический локомотив. США становились ведущим в мире производителем зерна, а это означало, что основой ее экономических успехов были фермы и заводы.

Работу по борьбе с этим кризисом возглавил тогдашний министр торговли Герберт Гувер, пользовавшийся широкой поддержкой (в немалой мере благодаря его собственным пропагандистским усилиям). Через год, благодаря этой поддержке, Гувер добился республиканской номинации в президенты, которым он в итоге и стал.

Но одновременно острое недовольство фермеров в бассейне нижнего Миссисипи еще больше усилилось после засухи в регионе Великих равнин. Эти политические волнения подняли волну популизма и протекционизма, кульминацией которого стал печально знаменитый закон Смута-Хоули «О тарифах» (1930 год), призванный защитить сельхозпродукцию США. Введение пошлин быстро переросло в одну из самых деструктивных торговых войн XX века, усугубив Великую депрессию. Через торговые пути глобальной экономики последствия миссисипского наводнения распространились на весь мир.

Совершенно неизвестно, как будет разворачиваться ситуация в Китае. В ходе борьбы с этим кризисом даже незначительная ошибка китайских властей потребует пересмотра их нынешних подходов к управлению водными ресурсами. Уроки XX века ясны. Реками можно управлять, но они не поддаются контролю, и они, несомненно, будут становиться все более неуправляемыми из-за изменения климата.

Остальной мир должен обратить пристальное внимание на происходящее в бассейне реки Янцзы. Хорошо известно, что кризисы в прибрежных зонах склонны усиливать социальную напряженность и политическую нестабильность. А последствия катастрофического наводнения в Китае негативно скажутся не только на этой стране.

Джулио Боккалетти – главный стратегический директор и глобальный посол по вопросам воды в организации The Nature Conservancy.

Copyright: Project Syndicate, 2020.

www.project-syndicate.org

The post Великая водная стена Китая appeared first on Ekonomist Media.

В «Белой книге» формулируются наиболее важные этапы развития, и ключевые вопросы, стоящие перед китайским руководством и частными компаниями. В первых изданиях были сформулированы основные направления развития цифровой экономики: цифровая индустриализация (数字产业化) и промышленная цифровизация (产业数字化), в 2017 году была обозначена концепция цифрового управления (数字化治理). Авторы издания 2020 года ставят новую задачу: цифровую монетизацию данных (数据价值化). Эти четыре столпа модернизации формируют современную цифровую экономику в Китае.

Цифровой двигатель Поднебесной

Цифровая экономика стала не просто важной частью китайской экономики, к 2019 году треть китайской экономики цифровизирована. По итогам прошлого года объем добавленной стоимости, созданной в цифровой экономике, составил 35,8 трлн юаней (около 5,2 трлн долларов), доля цифровой экономики в ВВП увеличилась на 1,4 п.п., а темпы роста двукратно превзошли средние темпы роста экономики, составив 15,6%. Также можно наблюдать увеличение доли цифровой экономики в ВВП, с 14,2% в 2005 году до 36,2% в 2019 году.

Основу создания цифровой экономики закладывают два процесса: цифровая индустриализация и промышленная цифровизация.

Цифровая индустриализация представляет собой возникшие в ходе технической революции сферы экономики, непосредственно связанные с монетизацией нового поколения информационных технологий: сфера связи и телекоммуникаций (电信业), электронно-информационная индустрия(电子信息造业), индустрия программного обеспечения(软件产业), интернет-индустрия(互联网行业). В 2019 году объем добавленной стоимости, созданный в этих секторах, составил 7,1 трлн юаней, прирост 11,1%.

Двумя локомотивами цифровой индустриализации в последние годы можно назвать интернет-индустрию и программное обеспечение.

В сегменте производства софта в 2019 году в Китае работало более 40 тыс. предприятий, давших общий доход в 7,2 трлн юаней (+15,4%). Оказанием услуг электронной коммерции (790 млрд юаней, +28,1%), облачными сервисами (346 млрд юаней, +17,6%), а также встроенным ПО (782 млрд юаней, +7,8%).

В интернет-индустрии 4 крупнейшие компании показали доход в 1,2 трлн юаней (+21,4%). За последние годы произошло принципиальное изменение: от догоняющей имитации (Sina-Yahoo, Baidu-Google), китайские компании перешли к созданию собственных экосистем. Безусловными лидерами в этом процессе являются Alibaba, Baidu и Tencent. Более того, китайские компании пытаются выйти на международный рынок (Douyin – Tiktok), однако общая направленность на свой внутренний рынок является главным препятствием для международной экспансии.

Наиболее проблемным в цифровой индустриализации в 2019 году стал сектор связи телекоммуникаций. Темпы его роста замедлились до 9,3%, что на 3,8 п.п. меньше, чем годом ранее. Падение продиктовано в основном внешними факторами (торговая война с США), совпавшими с ростом затрат на обновление инфраструктуры (налаживание связи 5G). В частности, наибольшее падение темпов роста произошло в экспорте продукции сектора – до 1,7% (на 8,1 п.п.). В 2020-2021 годах с введением в строй сетей 5G ситуация должна измениться, посредством которого телекоммуникационный сектор должен открыть новые возможности в области интернета.

Развитие цифровой экономики приводит к тому, что в Китае дешевый труд перестает быть главным фактором производства. В 2019 году освоение цифровых технологий дало 67,7% от общего роста ВВП. Наибольший вклад в этот процесс был внесен промышленной цифровизацией. Прирост добавленной стоимости, созданной в традиционных отраслях экономики при помощи цифровых технологий составил 28,8 трлн юаней, или 29% ВВП. Промышленная цифровизация составила более 80% в цифровой экономике Китая. Это говорит о том, что технологии не только образуют инновационный сегмент в китайской экономике, они проникают вглубь всех отраслей, значительно увеличивая их эффективность.

Бюрократия решает

Цифровое управление стало также главным инструментом в руках китайской бюрократии. Китайская бюрократия построенная по принципу меритократии, как и многие другие авторитарные системы страдает от излишне большого влияния личного суждения (个人判断) и эмпирических методов (经验主义) в принятии решений. Цифровые технологии позволили аккумулировать большие данные (数据驱动) и на их основе принимать более точные решения (细致精准). Произошла модернизация системы и возможностей управления. Цифровые технологии таким образом повышают эффективность в принятии решений и помогают избежать ошибок. 

Плоды такой организации процесса управления можно было наблюдать в ходе проходившей зимой этого года борьбы с эпидемией коронавируса. Цифровое управление позволило контролировать эпидемиологическую ситуацию: Минздрав быстро находил информацию о заболевших, Минтранс – информацию о транспортных перевозках зараженных, а Министерство промышленности и информатизации отслеживало данные о передвижении по мобильным сетям. В результате большую эффективность показала точечная изоляция очагов заражения. Благодаря этому удалось в сжатые сроки сконцентрировать необходимые материалы и специалистов в нужных точках страны. Государство также использовало уже сформированные экосистемы для оказания дистанционных госуслуг, в том числе и для консультирования населения.

Поступательное развитие в Китае цифровой модернизации от создания и широкого внедрения в экономику и госуправление привело страну на новый рубеж развития: новая экономическая структура требует все больших скоростей работы на основе искусственного интеллекта (ИИ), как главного двигателя китайской экономики. Большие данные (Big Data) при этом являются главным ресурсом в этом новом экономическом укладе. Big Data превращаются в один из ключевых факторов производства, наряду с землей, трудом и капиталом, преобразуя и усилия эффективность каждого из них.

Поэтому принципиальным новшеством «Белой книги» 2020 года стало выдвижение четвертой модернизации – коммерциализации данных. На новом этапе встает вопрос управления этими большими данными, нормализация рынка Big Data. Китай смог создать в целом работающую систему сбора, управления и анализа данных, однако остаются вопросы с транзакциями, маркировкой, ценообразованием и защитой.

Известно достаточно вольное обращение с частными данными в Китае. С одной стороны, это привело к более свободной, чем на Западе, передаче данных, и это положительно повлияло на общий объем Big Data, и, соответственно, на разработки в области ИИ. По прогнозам Ведущей лаборатории отбора больших данных и управления базами знаний Китайской академии наук, в 2020 году мировой рынок ИИ составит 680 млрд юаней, с темпами роста 26,2%, а китайский рынок ИИ достигнет 71 млрд юаней, с темпами роста 44,5%, то есть китайский рынок ИИ будет расти в 2 раза быстрее мирового.

С другой стороны, в ходе реализации программы сбора больших данных и объединения их единые массивы возникла проблема разрозненности этих данных. В «Белой книге» предлагается создание единой платформы для управления базами данных, а также регулирование стихийно возникшего рынка больших данных. Основной задачей китайского правительства в ближайшие годы станет создание такого единого рынка баз данных, который работал бы по единым правилам, и аккумулировал большие данные для их более эффективного использования.

Китайская модель?  

Развитие цифровой экономики Китая оказывает непосредственное влияние на Казахстан. Оно не ограничивается ростом спроса на необходимые в высокотехнологичной индустрии цветные металлы, а также сырье для увеличивающейся благодаря цифровым технологиям китайской промышленности. Куда более важным является заявка Китая на мировое лидерство в цифровой модернизации, в построении цифровых систем, ИИ, Big Data и других ключевых сфер нового экономического уклада. Китай является первопроходцем во многих из этих отраслей, и, хотим мы того или нет, становится моделью для развития цифровой экономики и в других странах, в том числе и в Казахстане.

Результаты цифровизации в Китае позволяют нам более трезво взглянуть на этот процесс в Казахстане. Китай в почти завершившемся переходе к полноценной цифровой экономике прошел несколько последовательных стадий. Этот процесс в силу особенностей китайской политической модели координировали и финансировали из центра, однако основан был на частной инициативе. Китайский госаппарат создал условия для развития частной цифровизации, и затем применил ее достижения в своих целях.

В Казахстане, в отличие от Китая, цифровизация происходит на разных скоростях в государственном и частном секторе, а если говорить про частный сектор, то в крупном бизнесе и МСБ.

Такие тенденции не только сдерживают рост сегодня, но и могут создать условия для цифрового неравенства уже в ближайшем будущем.  

Глубину и качество цифровизации Казахстана показал коронакризис. Мощности государственных служб хватило, чтобы наладить онлайн-оформление электронных цифровых подписей и выдачу социальных выплат, но оказалось недостаточно, чтобы использовать «большие данные» в выработке мер противоэпидемического характера, контроля трафика горожан. Китайский опыт показал, что глубокий анализ «цифры» позволяет не просто быстрее и эффективнее бороться с эпидемией, но и экономить ресурсы государства, а также не «бить по площадям», когда речь идет об ограничительных мерах.

К сожалению, безуспешными были также попытки оказывать образовательные и другие социальные услуги онлайн. Проект перевода на онлайн-обучение учащихся средних школ провалился, и, как считают в Минобре РК, в первую очередь из-за того, что телеком-инфраструктура страны не готова к стримингу с участием более чем 2,5 млн абонентов.

The post Разные скорости: чем Казахстану может быть полезен пример цифровизации КНР? appeared first on Ekonomist Media.