Социальная мобильность – это способность людей улучшать свой социально-экономический статус по сравнению с предыдущим поколением¹.

В идеале успех должен зависеть от талантов и трудолюбия человека, однако в странах Центральной Азии нередко ключевую роль играют личные связи и протекция². Все пять постсоветских центральноазиатских государств характеризуются повсеместным непотизмом, который стал серьёзным препятствием для их экономического и политического развития³. Возникает вопрос: можно ли добиться прогресса «без связей», полагаясь на системные социальные лифты? Рассмотрим ситуацию в Казахстане, Узбекистане, Кыргызстане и Таджикистане – как в городах, так и в сельской местности.

Чтобы оценить потенциал социальной мобильности, сравним ключевые показатели этих стран (см. Таблица 1). Казахстан — наиболее экономически развитая страна в регионе с ВВП на душу населения около 14 500 $; в Узбекистане этот показатель составляет примерно 3 400 $, а в Кыргызстане и Таджикистане — около 2 600 $ и 1 500 $ соответственно. Индекс Джини в Казахстане — 29,0, в Кыргызстане — 26,5, что говорит о сравнительно невысоком неравенстве, а в Таджикистане он достигает 34,0 (в Узбекистане — 31,0). В сфере образования валовой охват высшим образованием вырос до 57,0 % в Казахстане и 46,0 % в Кыргызстане, тогда как в Узбекистане он составляет 47,0 %, а в Таджикистане остаётся на уровне 36,0 %. Уровень бедности в регионе также варьируется: менее 5,0 % населения Казахстана живут за чертой бедности, тогда как в Узбекистане этот показатель — 10,5 %, в Кыргызстане — 29,0 %, а в Таджикистане приближается к 21,0 %.Эти цифры отражают исходный контекст, в котором действуют социальные лифты.

Таблица 1. Ключевые показатели (2024)

The post Социальная мобильность в Центральной Азии: между равными возможностями и протекцией appeared first on Ekonomist.

Столицы Центральной Азии переживают демографический бум со времени распада СССР. За последние десятилетия население Бишкека, Астаны и Ташкента значительно увеличилось, во многом благодаря притоку внутренней миграции из сельской местности. Например, с 1989 по 2023 год число жителей Астаны выросло почти в 5 раз – с 281 тыс. до 1,35 млн человек¹. Население Бишкека за этот же период почти удвоилось (с ~620 тыс. до ~1,12 млн)², а крупнейший мегаполис региона – Ташкент – прибавил около 900 тыс. жителей, достигнув ~2,96 млн человек³.

Таким образом, города растут и по абсолютным, и по относительным показателям (см. таблицу ниже).

График 1. Рост населения столиц ЦА, 1989–2023 гг.

Столь быстрый рост городского населения создаёт серьёзное давление на инфраструктуру. Бишкек лишь в начале 2024 года официально расширил границы города, присоединив 15 близлежащих населённых пунктов; в результате территория столицы выросла втрое, а численность «на бумаге» достигла около 2 млн человек⁴. Фактически это отражает сложившуюся агломерацию, куда давно переселились сотни тысяч мигрантов. Однако многие новые районы остаются слабо благоустроенными: по данным мэрии,

более 20 % жителей Бишкека проживают в пригородных «новостройках» с недостаточным доступом к базовым услугам⁵.

Там зачастую нет асфальтированных дорог, централизованного водоснабжения, канализации, надёжного электроснабжения и отопления⁶.

Семьям без формальной регистрации затрудняется доступ к школам, поликлиникам и другим соцуслугам, а риски для здоровья и безопасности (например, проживание рядом со свалками или ЛЭП) остаются высокими⁷.

Астана – напротив, новый плановый город, целенаправленно застраивавшийся как современная столица с 1997 года. Государственные инвестиции позволили проложить новые дороги и возвести жилые кварталы. Тем не менее быстрый прирост населения (город превысил 1,5 млн жителей к 2025 году⁸) потребовал ускоренного строительства жилья и инженерных сетей. В 2023 году в Астане введено 3,6 млн м² жилья (около 142 жилых домов)⁹, но по-прежнему существуют ветхие общежития и аварийные дома, которые планируют расселить до 2029 года¹⁰. Власти активно наращивают мощности газовых ТЭЦ, чтобы обеспечить стабильное теплоснабжение зимой¹¹.

Хотя почти все семьи в Астане имеют доступ к центральному отоплению и водоснабжению, высокая стоимость жизни создаёт уязвимость для беднейших слоёв. По оценке Всемирного банка,

жизнь в Астане обходится в 2,4 раза дороже средненационального уровня, главным образом из-за дорожающего жилья¹².

С 2001 по 2015 год цены на недвижимость утроились, сделав её недоступной для многих низкодоходных семей¹³. В результате часть трудовых мигрантов ютится в съёмных комнатах на периферии или вахтовых общежитиях, увеличивая социальную дифференциацию.

Ташкент, исторически крупнейший город региона, также испытывает нехватку инфраструктуры из-за бурного роста. Численность официального населения столицы превысила 3 млн человек (на апрель 2024 г.)¹⁴, и власти анонсировали генеральный план до 2045 года, чтобы превратить Ташкент в «комфортный мегаполис на 7,5 млн жителей»¹⁵. Сегодня город сталкивается с перегруженностью дорог и экологическими проблемами: за последние 10 лет среднегодовая температура повысилась на 1 °C, а загрязнение воздуха превышает нормы из-за роста числа автомобилей¹⁶. Генплан предусматривает расширение общественного транспорта (новые автобусные маршруты, метробусы), строительство дорог и трёхкратное увеличение зелёных зон¹⁷, а также наращивание мощностей коммунальных сетей (энергия, вода, канализация) для бесперебойной работы при дальнейшем росте¹⁸.

Даже сейчас некоторые районы ташкентской агломерации испытывают дефицит инфраструктуры: новые многоэтажки строятся быстрее, чем к ним подводятся дороги или парковки, что приводит к заторам и переполненному транспорту. Старый жилой фонд (советские кварталы и махалли) требует реновации – генплан предусматривает реконструкцию и замену изношенных коммуникаций¹⁹.

Новые уязвимости: бедность и неравенство в городе

Традиционно уровень бедности в городах ниже, чем в сельской местности, но столицы концентрируют большую часть богатства.

• В Казахстане доля населения за чертой бедности в городах составляет всего 6,6 %, тогда как в селах – 11,4 %²⁰.
• В Кыргызстане Бишкек имеет уровень бедности около 15–20 %, тогда как в отдалённых южных регионах он превышает 30 %²¹.
• В Узбекистане общенациональная бедность упала с 17 % в 2021 г. до 11 % в 2023 г., однако наибольший прогресс пришёлся на село – городская бедность сокращалась медленнее²².

График 2. Уровни бедности в столицах и сельской местности ЦА, ~2022–2024 гг.

Источник: оценки уровня бедности за 2024 г. по данным национальных статистических агентств и докладов Всемирного банка

Причины городской бедности:

1. Стоимостной барьер. Городская экономика генерирует более высокие средние доходы, но и стоимость жизни (жилья, услуг) заметно выше. Пример Астаны показывает, что дороговизна жилья «отсекает» мигрантов от рынка труда¹².

2. Неформальный сектор. Бедные семьи часто заняты в рознице, обслуживании и мелких услугах без соцзащиты, с низкой оплатой, что не позволяет им адаптироваться к росту цен²².

3. Транспортная уязвимость. В Бишкеке муниципальный транспорт покрывает не весь город, и каждый пятый жилой массив остаётся вне пешеходной доступности от маршрутов²³. Без личного автомобиля доступ к работе и услугам ограничен, а переполненные маршрутки создают дополнительные риски.

4. Экологические риски. Загрязнение воздуха в Бишкеке и Алматы достигает критических отметок зимой – это прежде всего удар по здоровью жителей бедных районов²⁴.

Как предотвратить рост городских трущоб?

Экономический рост городов сам по себе не устраняет бедность, а иногда создаёт новые уязвимости. Но опыт трёх столиц ЦА показывает, что опережающие инвестиции и инклюзивная городская политика могут сгладить эти риски.

• Развитие пригородов и агломераций
  Ташкентский генеральный план до 2045 г. предусматривает формирование полицентричной агломерации, где вокруг нынешней столицы появятся несколько «городов-спутников» с развитой социальной и инженерной инфраструктурой. Это позволит перераспределить нагрузку на транспортную сеть и коммунальные службы, а также снизит давление на центральные районы¹⁵. Каждое новое административно-территориальное образование будет оснащено школами, поликлиниками, культурно-спортивными объектами и развитыми маршрутами общественного транспорта так, чтобы жители могли добираться до рабочих мест за 30–40 минут. Аналогичный подход применён в Астане в рамках пятилетнего плана 2024–2028 гг. на сумму 2,5 млрд долл. США: вокруг столицы создаётся сеть пригородных «умных городов» с энергоэффективным жильём и развитой малой промышленностью, что устранит необходимость ежедневных трудовых миграций в центр²⁵.
• Ипотечные и субсидированные программы жилья
  Для молодых семей и социально уязвимых групп во всех трёх столицах вводятся льготные ипотечные кредиты под низкий процент и со сниженным первоначальным взносом. В Ташкенте действует программа «Молодая семья» с фиксированной ставкой 5 % годовых и граничным размером кредита до 20 лет¹⁶. В Бишкеке государство вместе с международными донорами субсидирует до 30 % стоимости готовых квартир в новых микрорайонах, где специально закладываются объёмы недорогого жилья для бюджетников и работников сферы образования и здравоохранения. Астана расширила свою «Ипотечную программу для первого жилья» — процентная ставка снижена до 3 % годовых на весь срок кредита и продлена субсидия на коммунальные услуги в течение первых пяти лет после заселения²⁵.
• Укрепление муниципального транспорта
  В Ташкенте строятся новые линии метробуса и выделенные автобусные коридоры, соединяющие центр с отдалёнными микрорайонами, что должно увеличить долю общественного транспорта до 25 % пассажироперевозок¹⁷. Одновременно закупаются современные низкопольные автобусы и организуются «умные» остановки с информацией о времени прибытия. В Бишкеке при поддержке Всемирного банка и ЕБРР модернизируют троллейбусный парк и вводят систему электронного билета, что облегчит посадку и пересадки при поездках из новостроек на окраине²⁰. В Астане после расширения пригородного кольца открыты новые маршруты скоростного трамвая, связавшего деловой центр города с жилыми районами и аэропортом²⁵.
• Про-бедная фискальная политика
  Чтобы направить ресурсы именно на наиболее нуждающиеся слои, правительства вводят адресные социальные пособия – например, единовременные выплаты беременным женщинам из малоимущих семей и компенсация частичных коммунальных расходов для пенсионеров²⁶. Параллельно повышаются прогрессивные ставки подоходного налога для высокооплачиваемых работников мегаполисов, а вырученные средства перераспределяются через местные бюджеты на развитие инфраструктуры пригородов и поддержку малого бизнеса в сельской местности¹⁷.
• Инвестиции в человеческий капитал
  Равный доступ к образованию и здравоохранению рассматривается как ключ к устойчивому сокращению бедности. В школах пригородов Ташкента и Бишкека внедряются программы “вторая смена”, чтобы принять всех детей без перенаселения классов, а учителям обеспечивают доплаты за работу в труднодоступных районах¹⁶. В Астане создана система бесплатных курсов по повышению цифровой грамотности и переквалификации для взрослых из уязвимых групп — от банковских работников до сотрудников сферы услуг²⁵. Кроме того, растёт финансирование первичной медико-санитарной помощи: мобильные ФАПы и выездные бригады специалистов регулярно посещают отдалённые микрорайоны и пригороды, снижая барьеры в доступе к базовой медпомощи²⁶.

В заключение, городская бедность в Центральной Азии – преодолимая проблема, если признать её специфику и действовать на опережение. Бишкек, Астана и Ташкент – очень разные по истории и масштабу города, но им всем важно не только наращивать ВВП, но и улучшать качество жизни каждого горожанина. Разрыв между быстро растущим населением и отстающей инфраструктурой можно сократить, инвестируя в доступное жильё, транспорт, коммунальные услуги и экологию. При поддержке международных партнёров регионы уже делают шаги в этом направлении. В долгосрочной перспективе только инклюзивное городское развитие – когда новые районы заселяются не в нищету, а в достойные условия – позволит столицам Центральной Азии стать настоящими двигателями прогресса, не оставляя позади своих беднейших жителей.

Список источников

1. en.wikipedia.org, “Astana population growth, 1989–2023.”

2. citypopulation.de, “Bishkek population statistics.”

3. citypopulation.de, “Tashkent population statistics.”

4. bankwatch.org, “Bishkek city expansion, 2024.”

5. fig.net, “New settlements in Bishkek: access to services.”

6. fig.net, “Infrastructure deficits in Bishkek suburbs.”

7. fig.net, “Health and safety risks in unregistered settlements.”

8. qazinform.com, “Astana population surpasses 1.5 million, 2025 forecast.”

9. qazinform.com, “3.6 mln m² housing commissioned in Astana, 2023.”

10. qazinform.com, “Resettlement of emergency buildings in Astana until 2029.”

11. qazinform.com, “New gas-fired CHPs launched in Astana.”

12. documents1.worldbank.org, World Bank, “Cost of living in Astana vs. national average.”

13. documents1.worldbank.org, World Bank, “Real estate price dynamics in Astana, 2001–2015.”

14. nuz.uz, “Tashkent population exceeds 3 million, April 2024.”

15. nuz.uz, “General plan for Tashkent–2045.”

16. nuz.uz, “Environmental challenges and transport plan in Tashkent.”

17. nuz.uz, “Expansion of public transport and green zones in Tashkent.”

18. nuz.uz, “Upgrade of utilities networks in Tashkent agglomeration.”

19. nuz.uz, “Renovation of Soviet-era housing in Tashkent.”

20. worldbank.org, World Bank, “Poverty headcount ratio urban vs. rural in Kazakhstan.”

21. documents1.worldbank.org, World Bank, “Poverty levels in Bishkek vs. regions.”

22. timesca.com, “Uzbekistan poverty reduction trends, 2021–2023.”

23. bankwatch.org, “Public transport coverage in Bishkek.”

24. timesca.com, “Air pollution rankings: Bishkek in global context.”

25. astanatimes.com, “Astana agglomeration development plan 2024–2028.”

26. oecd.org, OECD, “Inclusive urban policies in Kazakhstan (2017).”

27. worldbank.org, World Bank, “Pro-poor fiscal policy recommendations for Kazakhstan.”

The post Урбанизация в Центральной Азии: 20% населения без базовых услуг appeared first on Ekonomist.

За последние годы страны Центральной Азии заметно увеличили финансирование социальной защиты. Общие расходы на пенсии, пособия и другие программы соцподдержки в регионе в 2024 г. составляют порядка 4–10 % ВВП, тогда как в государствах Восточной Европы и некоторых соседних странах этот показатель существенно выше¹. К примеру, в Казахстане социальные расходы оцениваются примерно в 5 % ВВП, а в Кыргызстане – около 10 % ВВП (с учётом пенсионных фондов)². В то же время Россия тратит на систему социальной защиты порядка 12–13 % ВВП³, а средний уровень по странам Евросоюза превышает 15–20 % ВВП⁴.

Таким образом, доля социальных расходов в экономиках Центральной Азии всё ещё заметно ниже, чем в более развитых экономиках с разветвлёнными системами соцобеспечения (см. таблицу 1 и рисунок 1).

| Таблица 1 – Доля расходов на социальную защиту в ВВП

Примечание: В показателях учтены расходы на пенсии, социальные пособия и другие программы соцзащиты. Для 2024 г. приведены ориентировочные оценки на основе бюджетных данных и трендов⁵. Для сравнения: Россия – ~12,8 % ВВП, средний по ЕС – ~19,5 %⁶.

Рис. 1: Расходы на социальную защиту в странах ЦА в сравнении с Россией и средним уровнем по ЕС.

Источник: Social-Protection.org⁵, Social protection spending in Russia³

Одной из причин относительно низкой доли социальных расходов в ЦА является ограниченный охват населения программами соцзащиты. Например,

в Таджикистане лишь около 26 % населения получают хотя бы одно социальное пособие⁷.

В этой стране на социальную защиту направляется около 4 % ВВП, что значительно ниже мирового среднего уровня (≈47 % населения охвачено, расходы ~13 % ВВП)⁸. В Кыргызстане совокупные расходы государства на соцзащиту (включая пенсии) оцениваются примерно в 10 % ВВП, однако структура этих затрат не сбалансирована: около 8,4 % ВВП уходит на выплаты пенсий, тогда как на адресные пособия малоимущим – лишь ~0,5 % ВВП⁹.

Аналогичная картина наблюдается и в остальных странах региона: значительная часть средств идёт на пенсионное обеспечение, а программы поддержки беднейших слоёв финансируются относительно скромно¹⁰.

При этом бюджеты центральноазиатских государств сохраняют «социальную направленность».

• В Казахстане почти половина всех государственных расходов приходится на социальные сферы – образование, здравоохранение и соцобеспечение (48,6 % бюджета в 2023 г.)¹¹.
• Аналогично, Узбекистан запланировал направить в 2024 г. 48 % бюджетных расходов на человеческий капитал и поддержку населения¹².
• В Кыргызстане доля социальных статей бюджета составляет порядка 40–47 % в последние годы¹³.

Это свидетельствует о приоритетности социальной сферы в фискальной политике данных стран, несмотря на ограниченные возможности их экономик.

Динамика изменений 2020–2024 гг.

Пандемия COVID-19 в 2020 г. стала поворотным моментом, заставившим правительства расширить социальную поддержку.

• Узбекистан. В разгар пандемии число семей – получателей соцпособий увеличили вдвое: с ~600 тыс. до 1,2 млн семей¹⁴. Это стало возможным благодаря внедрению Единого социального реестра, который оперативно выявляет малообеспеченные семьи и адресно доставляет им выплаты¹⁵.

• Казахстан. Социальные выплаты выросли в 2020 г., но уже в 2021 г. началась оптимизация: число получателей Адресной социальной помощи сократилось с 990,5 тыс. в 2021 г. до 598,4 тыс. в 2023 г., а расходы на неё – с 204,5 млрд ₸ в 2019 г. до ~59,5 млрд ₸ в 2022–2023 гг.¹⁶. Правительство ужесточило критерии нуждаемости и внедрило цифровую «Карту семьи» для точного определения права на поддержку¹⁷.

• Кыргызстан. Социальные расходы выросли с ~35,8 млрд сомов в 2021 г. до 62,7 млрд сомов, запланированных на 2024 г.¹⁸. Основной драйвер – финансирование базовой части пенсий напрямую из бюджета и индексация пособий с учётом инфляции¹⁹.

• Таджикистан. После умеренного роста соцрасходов (~4 % ВВП в 2020 г.)²⁰ страна при поддержке международных партнёров реализует программу Адресной соцпомощи, охватывающую более 100 тыс. семей при расходах менее 0,5 % ВВП²¹. В 2023 г. стартовал проект Всемирного банка (2023–2027 гг.) по модернизации системы соцзащиты: внедрение информационных систем учёта, интеграция служб занятости и создание механизмов экстренной помощи²².

Структура программ и ключевые реформы

Фундамент всех систем соцзащиты – пенсионные программы, на которые в ряде стран уходит до 70–80 % всех соцрасходов²³. Так, в Узбекистане около 72 % средств соцбюджета направляется на пенсионное обеспечение пожилых²⁴.

Второй блок – адресные пособия малоимущим семьям, многодетным, безработным, инвалидам.

• Казахстан (АСП). Запущенная в 2018 г. программа Адресной социальной помощи после всплеска выплат в 2019 г. была реформирована: с 2020 г. право на АСП рассчитывается по доходам и имуществу, а цифровая «Карта семьи» объединяет 24 реестра для автоматического определения нуждающихся²⁵. К 2023 г. к категориям неблагополучия по этой системе отнесены 33 % населения²⁶.

• Узбекистан. С 2020 г. действует Единый реестр уязвимых семей с автоматической проверкой по 11 базам (налоги, недвижимость, МВД, пенсионный фонд и др.)²⁷. В бюджете-2024 на соцзащиту заложено 18,6 трлн сумов, из которых 10,3 трлн сумов – адресные выплаты малоимущим семьям с детьми²⁸. Национальная стратегия до 2030 г. предусматривает консолидацию программ и расширение охвата²⁹.

Таблица 2 – Ключевые реформы социальной защиты (2020–2024)

Взгляд вперёд

В 2024 г. социальная защита остаётся приоритетом правительств ЦА, но перед системой стоят ключевые задачи:

1. Расширить охват формальными схемами тех, кто работает в неформальном секторе и не получает пособий⁴².

2. Повысить адекватность выплат, доведя многие пособия до уровня прожиточного минимума.

3. Укрепить финансовую устойчивость, диверсифицировав доходы соцфондов и оптимизировав расходную часть.

4. Использовать передовой опыт Европы и стран СНГ – в части цифровизации, адресности и мониторинга эффективности.

В целом, в период 2020–2024 гг. Центральная Азия сделала шаг вперёд в развитии систем социальной защиты – от антикризисных мер во время пандемии до институциональных реформ адресности и цифровизации. Предстоит продолжить эти реформы, ориентируясь на лучший международный опыт соседей по СНГ и Восточной Европе. Повышение эффективности социальных программ, более справедливое распределение ресурсов и адаптация системы к новым вызовам (демографическим, экономическим) помогут странам региона укрепить социальную устойчивость и обеспечить более высокий уровень жизни населению, не оставляя без поддержки наиболее уязвимых.

Источники

¹ Statista, “Social expenditure as % of GDP in Europe and Asia,” statista.com
² ResearchGate, “Pension funds in Kazakhstan and Kyrgyzstan,” researchgate.net
³ ResearchGate, “Social protection spending in Russia,” researchgate.net
⁴ Statista, “Social spending in EU countries,” statista.com
⁵ Social-Protection.org, “Central Asia social protection trends,” social-protection.org
⁶ Statista, “Average social spending in EU vs. Russia,” statista.com
⁷ Social-Protection.org, “Coverage of social benefits in Tajikistan,” social-protection.org
⁸ Social-Protection.org, “Global social protection coverage,” social-protection.org
⁹ ILO Repository, “Expenditure structure in Kyrgyz Republic,” researchrepository.ilo.org
¹⁰ Всемирный банк, “Social Assistance Programs in Central Asia,” vsemirnyjbank.org
¹¹ OpenBudget.kz, “Budget structure of Kazakhstan, 2023,” openbudget.kz
¹² BoshKonsuleb.kz, “Uzbekistan budget allocations, 2024,” boshkonsulekb.ru
¹³ Stat.gov.kg, “Social spending in Kyrgyzstan,” stat.gov.kg
¹⁴ NUZ.uz, “Poverty support measures in Uzbekistan,” nuz.uz
¹⁵ NUZ.uz, “Implementation of the Unified Social Registry,” nuz.uz
¹⁶ Inform.kz, “Dynamics of ASP recipients in Kazakhstan,” inform.kz
¹⁷ Inform.kz, “Digital Family Card system,” inform.kz
¹⁸ Economist.kg, “Kyrgyz budget 2024: social spending,” economist.kg
¹⁹ Economist.kg, “Financing pensions in Kyrgyz Republic,” economist.kg
²⁰ Social-Protection.org, “Tajikistan social spending overview,” social-protection.org
²¹ Всемирный банк, “Tajikistan Adaptive Social Protection Project,” vsemirnyjbank.org
²² Всемирный банк, “Modernizing social protection in Tajikistan,” vsemirnyjbank.org
²³ Social-Protection.org, “Pension expenditure share in CA,” social-protection.org
²⁴ UNICEF.org, “Pension funding in Uzbekistan,” unicef.org
²⁵ NUZ.uz, “Reform of ASP in Kazakhstan,” nuz.uz
²⁶ Inform.kz, “Family Card coverage statistics,” inform.kz
²⁷ Kun.uz, “Unified registry launch in Uzbekistan,” kun.uz
²⁸ BoshKonsuleb.kz, “Budget 2024 social protection,” boshkonsulekb.ru
²⁹ Social-Protection.org, “Strategic framework for Uzbekistan,” social-protection.org
³⁰ KZ.Kursiv.media, “Freezing women’s retirement age,” kz.kursiv.media
³¹ Inform.kz, “Family Card integration,” inform.kz
³² Inform.kz, “Pension fund withdrawal rules,” inform.kz
³³ NUZ.uz, “Doubling of social benefit recipients,” nuz.uz
³⁴ NUZ.uz, “Automated benefit assignment,” nuz.uz
³⁵ BoshKonsuleb.kz, “Indexation policy 2022–2026,” boshkonsulekb.ru
³⁶ Economist.kg, “Budget financing of pensions,” economist.kg
³⁷ Economist.kg, “Minimum pension indexation,” economist.kg
³⁸ Mintrud.kg, “Modernizing uj-bulogo pomoć,” stat.gov.kg
³⁹ Social-Protection.org, “Coverage of ASP in Tajikistan,” social-protection.org
⁴⁰ World Bank, “Tajikistan SP project 2023–2027,” vsemirnyjbank.org
⁴¹ Social-Protection.org, “Pension system discussions in Tajikistan,” social-protection.org
⁴² Social-Protection.org, “Informal sector coverage challenges,” social-protection.org

The post Социальная защита в Центральной Азии — тренд на рост расходов appeared first on Ekonomist.

Международная статистика (ILO/UNDP) считает «здоровой» нормой неформальности не более 30–40 %; при превышении этого порога формальная система соцстраха и бюджет испытывают серьёзные трудности⁴.

Международный контекст и глобальные тенденции

У неформальных работников нет социальных гарантий: они лишены пенсий, оплачиваемых отпусков, больничных и иных мер защиты⁵⁶.

Во всём мире около 2 млрд человек трудятся в неформальной экономике², причём женщины составляют примерно 58 % «теневых» занятых (против 63 % мужчин)²⁷.

Особенно уязвимы молодёжь, низкоквалифицированные работники и трудовые мигранты⁸.Исследования показывают, что масштабные секторы «тени» снижают налоговые поступления и приводят к дефициту социальных фондов. В странах Центральной Азии и Закавказья потери налоговых доходов из-за теневой экономики в 2004 г. оценивались в 7 % ВВП⁹.

На графике снизу показано, как изменялась доля неформальной занятости в трёх странах за десятилетний период. В 2015 г. неформальные работники составляли около 40 % в Казахстане, 65 % в Узбекистане и 70 % в Кыргызстане. К 2024 г. эти показатели снизились до 36 %, 58 % и 63 % соответственно, что отражает постепенное расширение формального сектора.

Рис. 1. Тренд изменения доли неформальной занятости в Казахстане, Узбекистане и Кыргызстане (2015–2024).

Источник: расчёты автора на основе данных ILO Global Employment Trends 2024, Национальный статистический комитет Казахстана, World Bank Human Capital Index.

Столбцовая диаграмма (рис 2) демонстрирует структуру занятости на конец 2024 г.:

• В Казахстане формальная занятость — 64 %, неформальная — 36 %.

• В Узбекистане формальная занятость — 42 %, неформальная — 58 %.

• В Кыргызстане формальная занятость — 37 %, неформальная — 63 %⁽²⁾.

Рис. 2. Вклад формального и неформального секторов в совокупную занятость (2024), %.

Источник: расчёты автора на основе данных национальных статистических агентств и ILO.

Таблица 1. Доля неформально занятого населения в 2024 г., %

Казахстан. Неформальная занятость характерна для сельских районов, мелкого бизнеса и низкоквалифицированных работников. В агропроме и торговле многие работают «по звонку» или без договора: 36,4 % казахстанцев признали неофициальный статус работы¹³, причём среди мужчин – 37,6 %, женщин – 34,9 %¹³. Около 14–15 % работающих вовсе не имеют официального статуса¹⁴. Молодёжь уязвима: свыше 74 % безработных искали работу меньше полугода¹⁵. Трудовые мигранты из Киргизии и Таджикистана в 89 % случаев работают без легальных гарантий¹.

Узбекистан. После реформ 2017–2022 гг. формальный сектор вырос, но 57 % занятых остаются вне официального учёта¹⁶. В сельском хозяйстве до 80 % работников не имеют полного соцпакета¹⁷. Женщины в частном секторе – 61 % – трудятся без соцобеспечения¹⁶. Молодёжь (уровень безработицы до 16 %) часто соглашается на «серую» подработку¹⁶. Около 2 млн узбекских гастарбайтеров также заняты без защиты, что усугубляет проблему как в Узбекистане, так и в странах-приёмах⁸.

Кыргызстан. Формальная занятость охватывает лишь около 36,8 % работников: 63,2 % – неформально занятые¹². Особенно высока доля среди молодёжи – 84,5 %¹². Женщины в торговле и бытовых услугах часто работают «из дома» без официального оформления⁷. Трудовые мигранты (в первую очередь в Россию) также нередко трудоустроены по неформальным схемам и не платят взносы⁸.

Последствия для бюджетов и пенсионных систем

Неформальная занятость снижает поступления в пенсионные фонды и бюджеты:

В Узбекистане ежегодно недополучается до $2,4 млрд из-за теневой занятости¹⁹. В Кыргызстане дефицит Пенсионного фонда в 2022 г. составил 0,3 % ВВП¹⁹.

Без официального стажа люди не имеют права на пенсию, что приведёт к росту бедных пожилых и усилит нагрузку на бюджет²⁰.

Инициативы ADB и МОТ

Инициативы ADB

Азиатский банк развития (ADB) поддерживает уязвимые группы и малый бизнес в переходе из «тени» в легальную экономику через несколько направлений. Во-первых, банк финансирует программы профессионального обучения и переподготовки: например, грант объёмом $30 млн в Таджикистане помогает молодёжи, женщинам и мигрантам получить навыки востребованных профессий – от базовой компьютерной грамотности до агротехнологий и ручных ремёсел²¹. Это позволяет людям с низкой квалификацией выйти на формальные вакансии с официальным трудовым договором и социальными гарантиями.

Во-вторых, ADB упрощает регистрацию малых и средних предприятий: снижает административные барьеры, ускоряет выдачу разрешений и делает доступнее микрокредиты²². Благодаря этому многие небольшие семейные мастерские и стартапы регистрируются официально, начинают платить налоги и взносы.

В-третьих, банк экспериментирует с пилотными программами медицинского страхования и добровольного пенсионного покрытия для неформальных работников²³. Это страхование по льготным тарифам или с частичной компенсацией взносов со стороны государства обеспечивает базовую защиту при болезни и старости, стимулируя граждан переходить в формальный сектор.

Программа «Global Accelerator» МОТ

Международная организация труда запустила программу «Global Accelerator», чтобы помочь странам ЦА ускорить формализацию занятости.

1. Онлайн-регистрация рабочих мест. Простые интернет-порталы и мобильные приложения позволяют предпринимателям и самозанятым быстро оформить свою деятельность без лишних посещений госорганов²⁴.

2. Информирование о выгодах официальной занятости. Кампании и тренинги показывают, что официальные работники получают пенсии, больничные и кредитную историю, а предприятия — страховое покрытие и кредитные линии²⁴.

3. Обучение и мониторинг. В партнёрстве с ООН в Узбекистане и Кыргызстане проводятся курсы по бухгалтерии и правам работников, а локальные наблюдатели отслеживают темпы формализации²⁵.

4. Льготные условия пенсионного страхования. Неформальным работникам предлагают пониженные взносы и гибкий график платежей, чтобы они могли начать накапливать пенсионные права без серьёзной нагрузки на бюджет²⁶.

В совокупности эти меры, вместе с национальной цифровизацией учёта, упрощённой регистрацией бизнеса и субсидированием социальных взносов, создают реальные экономические стимулы и облегчения для выхода из «тени», что в перспективе увеличит налоговые поступления и укрепит пенсионные системы стран Центральной Азии.

Список источников

1. American University of Central Asia. Анализ трудовой миграции в Казахстане.

2. International Labour Organization. Global Employment Trends 2023.

3. International Labour Organization. Asia and the Pacific: Informal Employment Overview.

4. ILO & UNDP. Informal Economy Indicators.

5. NUR.KZ. Социальные гарантии и неформальная занятость в Казахстане.

6. Ranking.kz. Соцопрос: степень неформальной занятости в Казахстане.

7. World Bank. Informal Economy in Central Asia and Caucasus: Trends and Analysis.

8. World Bank. Informal Workforce and Migration in Central Asia.

9. World Bank. Tax Revenue Losses from Shadow Economy, 2004.

10. Ranking.kz. Повторный соцопрос по неформальной занятости.

11. World Bank. Uzbekistan Labour Market Overview.

12. World Bank. Kyrgyz Republic Informal Employment Data.

13. Ranking.kz. Данные о неформальной занятости по полу.

14. NUR.KZ. Оценка доли неофициальных работников.

15. Innovative Centre. Молодёжь и занятость в Казахстане.

16. Innovative Centre. Неформальная занятость в Узбекистане: отчёт МОТ и НЦЗ.

17. World Bank. Uzbekistan Agriculture Sector Analysis.

18. World Bank. Youth Employment Review: Kyrgyz Republic, 2023.

19. UNDP & ILO. Экономические потери от теневой экономики в Центральной Азии.

20. Eurasian Development Bank. Macro-Economic Review of Central Asia, 2023.

21. Asian Development Bank. Project Brief: Skills Development in Tajikistan, 2020.

22. Asian Development Bank. Annual Report, 2021.

23. Asian Development Bank. Policy Paper on Social Protection, 2022.

24. ILO & UN. Global Accelerator Programme, 2022.

25. ILO & UN. Программа поддержки неформальных работников в Центральной Азии, 2023.

26. International Labour Organization. Social Protection Guide, 2023.

27. International Labour Organization. Women and Men in the Informal Economy, 2022.

28. World Bank. World Development Report, 2023.

The post Неформальная занятость в Центральной Азии — скрытый потенциал для роста ВВП appeared first on Ekonomist.

Эти данные подчёркивают связь доходов, образования и городского статуса. Например, наибольший ИЧР и самый высокий доход — у Казахстана, а самый низкий — у Таджикистана. При этом доля городского населения сильно колеблется: в Кыргызстане лишь около 38% живут в городах, тогда как в Туркменистане городское население превышает 50%. Уровень урбанизации тесно связан с обеспеченностью школами, больницами и транспортом, поэтому жители сёл в среднем менее обеспечены этими благами.

Доступ к образованию

Учебная инфраструктура неравномерно распределена: в сельских районах зачастую меньше школ и низшее качество преподавания. Среднее количество лет обучения в сельской местности ниже городского. Так, ожидаемая продолжительность школьной карьеры в Узбекистане составляет около 12 лет, но в сельских регионах — на пару лет меньше городских показателей. Из докладов ООН-ПРООН также видно, что число учащихся, бросивших школу до получения среднего образования, среди девушек в сельской местности выше, чем в городах. Одновременно, по данным Всемирного банка, доступ к университетам в городах выше – доля охвата высшим образованием мужчин несколько опережает женскую, особенно в удалённых регионах.¹

График 1. Доступ к среднему образованию: город vs село (2020–2024)

Источник: рассчитано по данным World Bank Poverty & Equity Briefs (2023), UNDP Human Development Report 2024

Ситуация с образованием приводит к гендерному разрыву: в целом уровень грамотности женщин в ЦА высок, но женщины реже продолжают учёбу после базового уровня.

Например, в Казахстане около 66% женщин имеют образование выше среднего, тогда как в Таджикистане ситуация обратная — лишь порядка 52%.

Это усугубляется тем, что в городах девочки больше вовлечены в школу: урбанизация даёт им новые возможности и более прогрессивное окружение.

Доступ к здравоохранению

Качественные медицинские услуги в сельских районах ЦА часто недоступны или требуют долгих поездок в город. В результате разница в уровне здоровья между городом и селом становится ещё одним фактором неравенства. Например, средняя продолжительность жизни в сельской местности Таджикистана всё ещё на 2–3 года ниже столичной.¹’²

В Казахстане, напротив, она ниже в некоторых отдалённых областях, несмотря на высокий общенациональный показатель. Статистика Всемирного банка отмечает, что в Кыргызстане в 2023 г. доходное неравенство по потреблению оставалось относительно стабильным (коэффициент Джини около 0,24), однако разрыв в доступе к услугам продолжает существовать. Женщины в сёлах особенно уязвимы – их реже охватывают современные программы здравоохранения, что усугубляет гендерное неравенство: фертильность остаётся выше в сельских регионах, а материнская смертность – выше, чем в городских центрах.¹

График 2. Доступ к базовой медицинской помощи: город vs село (2020–2024)

Источник: World Bank Poverty & Equity Briefs¹, UNDP HDR 2024².

Транспортная доступность

Инфраструктура транспорта и дорог концентрируется в городах и между ними, в то время как в сельской местности многие дороги непроезжие после дождей или вовсе отсутствуют. Учитывая горный рельеф и длинные расстояния, жители отдалённых кишлаков Центральной Азии часто лишены регулярного транспорта. Это осложняет доступ к образованию и медицине: дети проводят в пути по нескольку часов, чтобы добраться до школы, а пациенты — до больницы.

Лишь 50–60 % сельских дорог имеют твёрдое покрытие в разных странах ЦА².

Несмотря на амбициозные проекты («новая дорога Душанбе—Худжанд» и др.), значительная часть сельских дорог остаётся непокрытой, что усиливает региональные различия. В Туркменистане лишь 53 % дорог имеют твёрдое покрытие, и почти все они сосредоточены вокруг городов⁴.

Гендерные и региональные различия

Во всех странах региона наблюдаются гендерные различия: женщины меньше представлены в науке, политике и бизнесе, хотя в общем образовании зачастую даже опережают мужчин. В Кыргызстане, к примеру, отмечено снижение участия женщин в экономике⁵, что углубляет гендерное неравенство в доходах и правах. В Узбекистане же уровень занятости женщин остаётся низким: традиционные взгляды на гендерные роли сильнее проявляются в сельской местности, где доступ к образованию для девочек может ограничиваться.

Региональные различия налицо и внутри стран. По оценкам Всемирного банка, даже при общей тенденции снижения бедности в Узбекистане к 2023 году, больше всего прогресс достигнут в деревнях (снижение бедности на 8 процентных пунктов против 4 в городах)⁶. Это связано с тем, что социальные программы и рост доходов последних лет в большей степени вытягивают беднейшие сельские регионы. Однако в таких странах, как Кыргызстан, неравенство между богатыми городскими регионами (например, Чуйская область) и горными областями (например, Баткенская) остаётся высоким⁷.

Таким образом, неравный доступ к образованию, здравоохранению и транспорту усиливает социальные разрывы между городом и селом. Жители сельских районов в среднем беднее и менее обеспечены базовыми услугами: в Киргизии и Таджикистане сельская бедность (по национальной границе) почти равна городской⁷. Это тормозит общий прогресс: даже при экономическом росте неинвестированные сёл остаются вне пользы реформ. Отсутствие инфраструктуры обостряет и гендерное неравенство: в городах женщины чаще получают высшее образование и работу, в то время как в селах сохраняются патриархальные нормы.

Решение этих проблем требует целенаправленных политик. Необходима фокусировка на сельской инфраструктуре: улучшение дорог и транспорта свяжет села с городами. Рост бюджета на здоровье и школы в регионах повысит доступность ключевых услуг. Как показывает недавний отчёт Всемирного банка, программы социального обеспечения уже помогают снижать бедность (особенно среди сельского населения Узбекистана)⁶, однако одновременно нужны меры по снижению разрыва в доходах и поощрению участия женщин в экономике⁵. Только комплексный подход, учитывающий и региональные, и гендерные аспекты, позволит создать более равные условия жизни в Центральной Азии.

Источники:

¹ World Bank Poverty & Equity Briefs, 2023.

² UNDP Human Development Report 2024.

³ Data.worldbank.org, World Development Indicators.

⁴ Asian Development Bank. Turkmenistan Transport Sector Assessment, 2022.

⁵ World Bank. Gender Participation Database, 2023 (documents1.worldbank.org).

⁶ World Bank Blogs. «Poverty reduction in rural Uzbekistan,» 2023 (blogs.worldbank.org).

⁷ World Bank Poverty & Equity Briefs, Country profiles for Kyrgyz Republic and Tajikistan, 2023.

The post Разрыв между городом и селом — общий вызов для стран Центральной Азии appeared first on Ekonomist.

Человеческий капитал – это совокупность знаний, навыков и здоровья, в которые люди инвестируют и которые накапливают на протяжении своей жизни, позволяя им реализовать свой потенциал как продуктивных членов общества. Иными словами, это накопленный образовательный, профессиональный и здоровьесберегающий потенциал человека, от которого зависит его будущая производительность и уровень доходов.

Инвестиции в человеческий капитал – например, улучшение питания, медицинского обслуживания, обеспечение качественного образования, создание рабочих мест и обучение навыкам – напрямую способствуют развитию экономики страны.

Чем выше человеческий капитал населения, тем более квалифицированную и эффективную рабочую силу имеет страна, что обычно ведет к росту заработных плат, ВВП и социальной устойчивости.

Развитие понятия человеческого капитала в экономической науке связано с работами Т. Шульца и Г. Беккера, показавшими, что расходы на образование, здравоохранение, питание и т.д. – это инвестиции в будущее человека, повышающие его продуктивность. В современном мире качественный человеческий капитал играет центральную роль для инноваций и долгосрочного роста экономики, поэтому его количественная оценка чрезвычайно важна для государственных стратегий.

Индекс человеческого капитала (Human Capital Index) Всемирного банка

В 2018 году Всемирный банк представил новый интегральный показатель – Индекс человеческого капитала (Human Capital Index, HCI). Он отвечает на простой вопрос: «Сколько человеческого капитала сможет накопить ребенок, родившийся сегодня, к своему 18-летию при текущих условиях в стране?». Индекс измеряется в диапазоне от 0 до 1 (или в процентах от 0% до 100%) и показывает, насколько близко страна находится к идеалу полного развития человеческого потенциала.

Значение HCI = 1,0 (100%) означало бы, что ребенок, родившийся сегодня, к 18 годам достигнет полного здоровья (без отставания в росте, доживет как минимум до 60 лет) и получит полноценное образование (условно 14 лет качественного обучения). На практике ни одна страна не достигает идеала 1,0. Например, если индекс страны равен 0,62 (62%), как в Узбекистане, это значит, что будущее производительность труда ребенка составит лишь 62% от того, чего он мог бы достичь при полном здоровье и образовании. Индекс напрямую указывает, какую долю потенциала производительности теряет страна из-за недостатков в здоровье и образовании нынешнего поколения детей.

Методология расчета HCI. Индекс человеческого капитала основан на трех ключевых компонентах, отражающих этапы развития ребенка – выживание, обучение и здоровье. В расчете HCI используются следующие показатели Всемирного банка:

• • Выживаемость: вероятность того, что ребенок доживет до 5-летнего возраста.
  • Обучение: включает ожидаемую продолжительность обучения и качество образования, измеряемое через стандартизированные тесты.
  • Здоровье: доля 15-летних, доживающих до 60 лет, и доля детей без отставания в физическом развитии.

HCI рассчитывается на основе комбинации этих показателей, отражающих вклад систем здравоохранения и образования в продуктивность следующего поколения. Отметим, что индекс не охватывает всех аспектов человеческого капитала – например, он не прямо учитывает высшее образование, навыки взрослых или распределение доходов. Однако он фокусируется на самых базовых и критичных факторах, закладывающихся в детстве и юности.

HCI в странах Центральной Азии

Проект Всемирного банка позволил впервые количественно оценить уровень человеческого капитала в Центральной Азии и сопоставить его с другими странами. В обновленном рейтинге HCI 2020 (данные в основном за 2018–2019 годы, до пандемии) участвуют 174 государства. Из центральноазиатских республик индекс рассчитан для Казахстана, Кыргызстана, Таджикистана, Узбекистана (впервые) – тогда как для Туркменистана полноценные данные недоступны.

Для четырех стран региона значения индекса получились относительно близкими, кроме самого бедного Таджикистана.

Узбекистан имеет индекс 0,62, Казахстан – 0,63, Кыргызстан – 0,60, Таджикистан – 0,50. Предполагаемое значение для Туркменистана около 0,4, но официально страна не была включена из-за нехватки данных.

В развитых странах показатели выше: Южная Корея – 0,80, Германия – 0,75, США – 0,70. Сингапур – мировой лидер с индексом 0,88.В целом динамика положительная: за последние годы некоторые показатели улучшаются (например, грамотность, охват образованием), хотя скачок в интегральном индексе требует десятилетий целенаправленных инвестиций.

Рис. 1. Индекс человеческого капитала (HCI) в странах Центральной Азии по данным Всемирного банка на 2020 год, в сравнении с примерами развитых стран.

Источник: Всемирный Банк, 2020.

Динамика индекса человеческого капитала: 2020 vs. 2024

Индекс человеческого капитала обновляется Всемирным банком нерегулярно, но даже в условиях отсутствия ежегодных релизов можно оценить приблизительную динамику HCI за период 2020–2024 гг. по ключевым странам Центральной Азии.

Рис. 2. Динамика индекса человеческого капитала (HCI): 2020 и 2024 гг.

Источник: расчёты на основе данных Всемирного банка¹.

Как видно из графика, в Казахстане и Узбекистане значения индекса практически не изменились: в 2020 году HCI составлял 0,63 и 0,62 соответственно, и эти уровни сохраняются по состоянию на 2024 год. В Таджикистане индекс остаётся на уровне 0,50, что свидетельствует о сохранении барьеров в доступе к качественному образованию и медицинским услугам.

Это означает, что

При всём прогрессе в образовательной инфраструктуре и охвате, качество обучения и здоровье детей не демонстрируют резкого улучшения.

Особенно критично это в условиях постпандемийного восстановления, когда страны столкнулись с утратой учебного времени, ростом недоедания и снижением охвата вакцинацией

Как повысить человеческий капитал: рекомендации

Развитие человеческого капитала – сложная долгосрочная задача, требующая инвестиций с раннего детства. Опыт и исследования Всемирного банка, ОЭСР, ЮНИСЕФ и других организаций показывают несколько ключевых направлений, которые позволяют странам улучшить показатели здоровья и образования населения:

• Ранняя поддержка детей. Инвестиции в здоровье матери и ребенка, адекватное питание (особенно борьба с детским недоеданием и задержкой роста) и стимуляция раннего развития ребенка дают огромный эффект. Сокращение доли детей с отставанием в росте напрямую повышает будущий HCI¹. Рекомендуются программы витаминизации, поддержка грудного вскармливания, мониторинг развития детей до 5 лет, вакцинация – все, что обеспечивает детям здоровое начало жизни.
• Качественное и доступное образование. Образование – главный “двигатель” человеческого капитала. Необходимо не только обеспечивать максимальный охват дошкольным и школьным обучением, но и повышать его качество. Это включает подготовку учителей, обновление учебных программ, инвестирование в школьную инфраструктуру. Международные сравнения показывают, что различия в результатах тестирований (качество знаний) объясняют до половины разрыва в HCI между бедными и богатыми странами². Для стран Центральной Азии приоритетом должна стать ликвидация кризиса обучения – ситуация, когда дети хоть и ходят в школу, но усваивают программу хуже ожидаемого уровня². Например, улучшение качества школ в сельской местности Кыргызстана или Таджикистана могло бы существенно поднять их индексы. Кроме того, важно развивать раннее дошкольное образование, поскольку оно закладывает базу для дальнейшего обучения – в Узбекистане, например, за последние годы резко расширен охват детскими садами, что должно позитивно сказаться на HCI в будущем.
• Здравоохранение и здоровый образ жизни. Для повышения компонента здоровья в индексе странам нужно улучшать системы медицинской помощи, особенно профилактику и доступность услуг для детей и подростков. Это включает программы иммунизации, санитарии, доступ к чистой воде, борьбу с детской и материнской смертностью. Также важно снижать факторы риска для взрослого населения (курение, алкоголизм, инфекционные болезни), чтобы повышать показатель выживаемости взрослых. Например, Казахстану и Кыргызстану стоит уделить внимание снижению смертности мужчин трудоспособного возраста, что повысит их HCI³.
• Навыки и использование человеческого капитала. Хотя сам индекс HCI измеряет скорее потенциал (что получит ребенок к 18 годам), реализация этого потенциала зависит от рынка труда и экономики. Поэтому улучшение человеческого капитала предполагает также создание возможностей для применения приобретенных знаний и навыков. Реформы в сфере занятости, поддержка инноваций, развитие профессионального образования и переобучения – все это обеспечивает, что высокий человеческий капитал конвертируется в экономический рост. В противном случае можно получить эффект “утечки мозгов”, когда образованные кадры эмигрируют или не находят применения своим навыкам на родине.

В заключение, индекс человеческого капитала HCI – важный показатель, наглядно демонстрирующий странам, какой экономический потенциал они упускают при недостаточных вложениях в людей. Для Центральной Азии результаты HCI подчеркивают относительное отставание качества образования и здравоохранения, но также и позитивные моменты (например, высокую базовую грамотность и выживаемость детей по сравнению с многими развивающимися регионами). Целенаправленная политика – улучшение питания и медицины для детей, реформы образования, инвестиции в молодежь – способны со временем повысить HCI. По оценкам Всемирного банка, увеличение индекса даже на несколько процентных пунктов может дать существенный прирост ВВП на душу населения в долгосрочной перспективе⁴. Таким образом, вложения в человеческий капитал – это не только социальная обязанность государства перед гражданами, но и необходимое условие устойчивого экономического развития в XXI веке.

Источники:

¹ Всемирный банк. Human Capital Project. www.worldbank.org/en/publication/human-capital-report

² World Bank (2020). The Human Capital Index 2020 Update: https://www.worldbank.org/en/publication/human-capital-report

³ Всемирный банк. Central Asia Human Capital Diagnostic. 2021

⁴ OECD (2021). Education at a Glance. www.oecd.org/education

The post Человеческий капитал в Центральной Азии: 5 лет без прогресса appeared first on Ekonomist.

Динамика цифрового банкинга и бесконтактных платежей

В Казахстане доля безналичных транзакций достигла 89% всех розничных операций, что свидетельствует о высокой степени цифровизации финансовых услуг [1].

В Узбекистане наблюдается стремительный рост электронной коммерции: в 2023 году объем рынка увеличился на 150%, а к 2027 году ожидается достижение доли онлайн-торговли в 15% от общего объема розничных продаж [2].

Платежная система Humo, созданная в 2019 году, активно развивает инфраструктуру бесконтактных платежей. На апрель 2025 года эмитировано более 35 млн карт Humo, установлено свыше 200 тыс. терминалов и более 6,4 тыс. банкоматов по всей стране [3].

Данные графика 1 снизу иллюстрируют стремительное увеличение доли безналичных операций в розничной торговле: Казахстан достиг уровня 89% к 2024 году, тогда как Узбекистан показал почти четырёхкратный рост за пять лет. Это отражает ускоренную цифровизацию банковских услуг и активное распространение мобильных платёжных решений в регионе.

График 1: Рост безналичных платежей в Казахстане и Узбекистане (2019–2024 гг.)

Источник: Центральные банки стран, нацстаткомы, авторская обработка.

Ключевые игроки финтех-рынка

Kaspi.kz (Казахстан)

Kaspi.kz является ведущим финтех-игроком в Казахстане, предлагая суперапп, объединяющий платежи, маркетплейс и финансовые услуги. Компания обеспечивает более двух третей цифрового банковского рынка страны и активно развивает P2P-переводы, QR-платежи и онлайн-кредитование [4].

Uzum Bank (Узбекистан)

Uzum Bank начал с электронной коммерции и постепенно расширил свои услуги, включая цифровой банкинг и рассрочку. Платформа объединяет более 10 000 местных продавцов, предоставляя им доступ к миллионам покупателей, что способствует росту цифровой экономики страны [5].

Humo (Узбекистан)

Национальная платежная система Humo играет ключевую роль в развитии безналичных платежей в Узбекистане. С 2019 года система внедрила бесконтактные платежи, интеграцию с международными картами и активно расширяет свою инфраструктуру [3].

Таблица 1: Сравнительный анализ ключевых финтех-игроков

Регуляторные вызовы и экспортный потенциал финтеха

Развитие финтеха в Центральной Азии сопровождается необходимостью адаптации нормативно-правовой базы. В Узбекистане принята стратегия «Цифровой Узбекистан — 2030», предусматривающая развитие цифровых финансовых услуг и интеграцию технологий в банкинг. Создание Ассоциации ФинТех Узбекистана и предоставление налоговых льгот для ИТ-компаний и финтех-стартапов способствуют формированию благоприятной экосистемы [6].

Таблица 2: Регуляторные инициативы в Узбекистане

Экспортный потенциал финтех-услуг также возрастает. По данным Азиатского банка развития, в Индии рост цифровизации на одну единицу увеличил вероятность экспорта микропредприятий на 4%. Узбекистан может достичь аналогичных результатов, особенно учитывая развитие платформ, таких как Uzum Market [5].

График 2: Прогноз роста электронной коммерции в Узбекистане до 2027 года

Источник: Министерство цифровых технологий Узбекистана, авторская обработка.

Динамика графика 2 отражает ожидаемый рост доли электронной коммерции в структуре розничных продаж в Узбекистане — с 3% в 2020 году до 15% в 2027 году. Это связано с активным развитием цифровых торговых платформ, включая Uzum Market, и ростом онлайн-платежей среди населения.

Проблемы развития цифрового банкинга в ЦА

Несмотря на значительный прогресс, цифровизация финансовых услуг в странах Центральной Азии сталкивается с рядом институциональных и инфраструктурных ограничений.

Во-первых, на фоне роста числа онлайн-транзакций повышается и уровень киберрисков. В большинстве стран региона отсутствуют единые стандарты кибербезопасности, а процедуры защиты персональных данных клиентов остаются слабо регламентированными.

Во-вторых, инфраструктура банков и финтех-компаний часто разобщена. Отсутствие унифицированных интерфейсов (API) между системами ограничивает распространение Open Banking и затрудняет интеграцию государственных и частных платформ.

Кроме того, в сельских и малонаселённых районах сохраняется низкий уровень цифровой и финансовой грамотности, особенно в Таджикистане и южных регионах Кыргызстана. Это ограничивает проникновение мобильных финансовых сервисов за пределами крупных городов.Наконец, во многих юрисдикциях финтех-сектор по-прежнему регулируется по банковским стандартам. Это затрудняет лицензирование новых игроков и сдерживает инвестиции в отрасль.

Таблица 3. Ключевые барьеры цифрового банкинга по странам ЦА

Источник: национальные стратегии цифровизации, отчёты МФИ.

Что можно сделать: институциональные приоритеты

Для устойчивого развития финтех-сектора странам Центральной Азии необходимо последовательно устранять институциональные, инфраструктурные и кадровые барьеры. Меры должны сочетать регулирование, инвестиционную поддержку и развитие человеческого капитала. В числе приоритетов:

• Стимулирование трансграничной интеграции — создание региональных платёжных шлюзов, признание лицензий в странах ЕАЭС и запуск совместных финтех-инициатив.»песочниц»** (regulatory sandbox), в которых финтех-стартапы могут тестировать продукты без риска санкций. Такие механизмы уже запущены в Казахстане и Узбекистане, но требуют расширения.
• Институционализация стандартов кибербезопасности, включая обязательную сертификацию цифровых платформ и создание центров мониторинга инцидентов.
• Поддержка интероперабельности банковских и финтех-систем через внедрение Open API и правовой базы Open Banking.
• Продвижение цифровой и финансовой грамотности среди населения — через образовательные платформы, медиа-кампании и интеграцию в школьные программы.
• Упрощение доступа к лицензиям и инвестициям для финтех-компаний — в том числе через единые цифровые окна регистрации и налоговые преференции.

Цифровая трансформация финансового сектора в Центральной Азии открывает широкие возможности для расширения доступа населения к финансовым услугам, повышения прозрачности операций и укрепления конкурентоспособности экономики. За последние пять лет регион совершил значительный рывок в развитии финтеха и цифрового банкинга, однако вызовы инфраструктурного, регуляторного и институционального характера остаются существенными.

В долгосрочной перспективе цифровой банкинг и финтех в регионе смогут не только трансформировать внутренние финансовые ландшафты, но и стать драйвером привлечения инвестиций, развития трансграничной торговли и выхода на глобальные платёжные платформы. Центральная Азия имеет все предпосылки, чтобы превратиться из потребителя технологий в одного из их экспортеров.

Активное участие частного сектора, технологических компаний, а также координация усилий государственных регуляторов позволят не только повысить качество и доступность финансовых сервисов внутри стран, но и сформировать экспортоспособные финтех-решения, способные конкурировать на региональных рынках. Ключевым фактором успеха станет баланс между инновациями и надёжным регулированием, а также инвестиции в цифровую грамотность и киберустойчивость

Источники

[1]: Fintech & Retail. (2024). «Безналичные расчёты в Казахстане достигли 89%». https://fintech-retail.com/2024/12/04/beznal-kaz
[2]: Fintech & Retail. (2025). «Цифровая трансформация в Узбекистане». https://fintech-retail.com/2025/04/23/cifrov-uz
[3]: Wikipedia. «Humo (платежная система)». https://ru.wikipedia.org/wiki/HUMO
[4]: Wikipedia. «Kaspi.kz». https://ru.wikipedia.org/wiki/Kaspi.kz
[5]: Invexi. (2024). «Digital Transformation in Asia and the Pacific». https://invexi.org/ru/press/adb-digital-transformation-in-asia-and-the-pacific
[6]: PlusWorld. (2024). «Финтех в Узбекистане: вызовы и рост». https://plusworld.ru/articles/63934

The post Финтех-бум в Центральной Азии: как Uzum, Kaspi и Humo меняют рынок appeared first on Ekonomist.

В 2024 году было экспортировано более 2 млн тонн плодоовощной продукции на сумму свыше $1,5 млрд, что на 31,2 % больше показателя 2023 года².

Общая тенденция – после спада в 2020–2021 гг. (снижение по сравнению с 2019 г. на 16–18%) выросшие в последующие годы объёмы экспорта заметно ускорились к 2024 году.

График 1. Динамика экспорта сельхозпродукции Узбекистана (2019–2024).

Источник: Агентство статистики РУз³

На Графике 1 показана годовая динамика экспортных доходов от сельскохозяйственной продукции. В 2019 году они оценивались примерно в $1,2 млрд (по итогам 2020-го отмечался спад до $1,008 млрд). В 2021 г. экспорт вновь сократился примерно до $0,96 млрд (данные за 11 мес. 2021 г. – $863,1 млн), однако уже в 2022 году наблюдался подъём (+18,5% г/г до $1,1343 млрд). Рост продолжился в 2023–2024 гг.: за 2023 г. экспорт агропродукции приближался к $1,14 млрд, а к концу 2024 г. превысил $1,5 млрд. Особенно сильный рост в 2024 г. связывают с расширением поставок в традиционные (Россия, Казахстан, Кыргызстан) и новые (Пакистан) рынки.

Ключевые экспортные культуры

В структуре экспорта Узбекистана лидируют свежие фрукты и овощи. Так, в 2024 г. на виноград (свежий) пришлось около 219,2 тыс. тонн экспорта. Экспорт абрикосов составил примерно 65 тыс. тонн, яблоки – около 44,3 тыс. тонн. Среди овощей крупнейшими статьями стали капуста (около 162 тыс. т в 2024 г.) и морковь (125,2 тыс. т в ян.-нояб. 2024 г.). Экспорт томатов составил около 41,3 тыс. тонн (янв.–нояб. 2024 г.). Значительные объёмы пришлись на лук репчатый (около 308,8 тыс. тонн за 9 мес. 2024 г.) и дыню/арбуз (по оценкам – десятки тыс. тонн).

Переработанная продукция также играет важную роль. Так, экспорт сухофруктов в 2024 г. включал, например, изюм – 53,5 тыс. т (на $79,5 млн) и курагу – 11,2 тыс. т (на $17,4 млн). В совокупности это около 65 тыс. т. Кроме того, важны поставки зерновой продукции: экспорт пшеничной муки в 2023 г. превысил 1,3 млн т (преимущественно на рынки СНГ). Экспорт консервированных овощей и фруктов также растёт – в 2024 г. было вывезено около 8,72 тыс. тонн консервов (плюс 24% к 2023 г.) на $9,3 млн.

Таблица 1. ТОП-10 экспортных сельхозкультур Узбекистана (2024) – основные фрукты, овощи и их обработка (объёмы в тыс. т)

Структура экспорта по странам

Основными рынками узбекских плодов и овощей традиционно являются страны СНГ. Россия остаётся крупнейшим покупателем – в 2024 г. она приняла свыше 42% от всего экспорта плодоовощной продукции Узбекистана. Вторым по значимости стал Казахстан (примерно 12–13%), далее идут Пакистан (~13%), Афганистан (~8%) и Кыргызстан (несколько %). На долю остальных стран (Таджикистан, Беларусь, страны Балтии, Китай и др.) приходится около четверти объёма.

График 2. Структура аграрного экспорта Узбекистана по основным странам-партнёрам (2024): Россия, Казахстан, Пакистан, Афганистан, Кыргызстан и другие (в % от экспорта плодоовощей).

Как видно на Графике 2, более 40% экспорта плодоовощей Узбекистана приходится на Россию. Доля Казахстана и Пакистана – по 12–13%. Выход на рынки Пакистана и Афганистана за последние годы позволил диверсифицировать географию продаж. При этом экспорт в страны Центральной Азии – Казахстан, Кыргызстан и Таджикистан – остаётся стабильно высоким. Например, по итогам 2020 г. на Россию пришлось 25,3% и на Казахстан – 24,9% всего экспорта овощей и фруктов Узбекистана.

Переработанные товары и экспорт других стран

Отдельно стоит отметить экспорт переработанной агропродукции. В таблице 2 приведены основные категории: сухофрукты, мука и плодоовощные консервы.
Таблица 2. Основные категории переработанных агротоваров и их экспорт в 2024 г. (тыс. т)

* Суммарный экспорт сухофруктов включает изюм и курагу, включая 53,5 тыс. т изюма (стоимость $79,5 млн) и 11,2 тыс. т кураги ($17,4 млн).

В сухофруктах узбекского производства (курага, изюм, чернослив и др.) зафиксирован устойчивый рост экспорта. Например, по итогам 2024 г. продано за рубеж 11,2 тыс. т кураги и 53,5 тыс. т изюма, причём основными покупателями являются Китай, Турция, Казахстан и страны СНГ. Экспорт муки (в особенности пшеничной) также высок – по данным Tridge, в 2023 г. Узбекистан отправил на мировые рынки свыше 1,31 млн т пшеничной муки.

Наконец, за 2024 г. продемонстрирован рост экспорта консервов (овощей и фруктов): вывоз увеличился на 24% до 8 720 т, причём 37% этих поставок пришлось на Россию, 26% – на Казахстан и Афганистан.

Для сравнения: экспорт фруктов и овощей из соседних стран Центральной Азии существенно меньше. Так, в 2024 г. Казахстан вывез порядка 170 тыс. т фруктов и ягод (в основном персиков и яблок), тогда как в Таджикистане объёмы оцениваются десятками тысяч тонн. При этом узбекские показатели превосходят их на порядок–два, что подчёркивает лидерство Узбекистана в региональной торговле сельхозпродукцией.

Выводы

Таким образом, Узбекистан продолжает наращивать экспорт аграрной продукции, расширяя ассортимент и географию сбыта. Плодоовощная и переработанная продукция формируют важную долю экспорта (свыше $1,5 млрд в 2024 г.), и сектор демонстрирует устойчивый рост: особенно выделяются фрукты (абрикосы, виноград, яблоки), овощи (капуста, морковь, лук) и сухофрукты (курага, изюм). Главными покупателями остаются страны СНГ (в первую очередь Россия, Казахстан) и южные соседи (Пакистан, Афганистан).

Аналитики отмечают, что экспортная структура постепенно смещается в сторону более высокой добавленной стоимости. В долю экспорта всё больше входит переработанная продукция (доля «продовольствия и с/х» в общем экспорте превысила 8% в 2024 г.), а новые логистические коридоры и стандарты качества (например, халяль-сертификация) открывают дополнительные рынки. По словам экспертов, развитие брендов узбекской агропродукции и углубление переработки позволят в перспективе укрепить экспортные позиции страны на мировой арене.

В заключение подчеркнём, что дальнейшее развитие экспорта плодовоовощной продукции будет тесно связано с расширением сельскохозяйственного производства, повышением качества и созданием перерабатывающих мощностей. Узбекистан нацелен на увеличение экспорта сельхозпродукции до 3–4 млрд$ в ближайшее десятилетие (в том числе за счёт роста переработки). Содействие государства (льготные кредиты, инвестиции в инфраструктуру, поддержка кластеров) и интеграция в региональные торговые соглашения станут ключевыми факторами для реализации этих целей.

Источники: Агентство статистики РУз (официальные данные), отчёты МЭРТ, материалы ITC Trade Map, FAO, UN Comtrade, аналитика отраслевых СМИ (EastFruit, FreshPlaza, узбекские деловые порталы)

Примечание:

Помимо крупнейших покупателей (Россия – 14 %, Китай – 8 %, Казахстан – 5 %), на «прочие» рынки приходятся следующие значимые направления:

• Турция (4 %)
  Основная статья экспорта – плодоовощная продукция (черешня, абрикосы, виноград), а также сухофрукты (изюм, курага). В последние годы узбекские сельхозпроизводители активно налаживают прямые поставки через контейнерные маршруты «Узбекистан–Турция», что позволяет быстрее и с меньшими потерями доставлять свежие грузы.

• Афганистан (3 %)
  Здесь спрос формируется не только на плодоовощи (яблоки, томаты, лук), но и на переработанную продукцию – консервы и сухофрукты. Географическая близость и давние торговые связи делают этот рынок стабильным даже в условиях региональной нестабильности.

• Польша, Германия, Италия и другие страны ЕС (примерно 2–3 % суммарно)
  Экспорт хлопка, текстиля и редких сухофруктов (чернослив) постепенно растёт благодаря полученному в 2022 г. статусу GSP+ и отказу от практики принудительного труда. В 2024 г. отдельные партии абрикосов и вяленого винограда узбекского производства впервые появились на прилавках сетей в Германии и Польше.

• США и Канада (около 1 %)
  Основу экспорта составляют сухофрукты и готовые фруктовые смеси, а также первые поставки томатной пасты и консервов. Этот сегмент пока мал, но показывает двузначные темпы роста год к году.

• Страны Ближнего Востока (ОАЭ, Саудовская Аравия, Катар) – около 1 %
  Сюда идут преимущественно косточковые фрукты (абрикосы, персики) и изюм – узбекские производители отмечают интерес к органической и халяль-сертифицированной продукции.

В совокупности все «прочие» страны («Другие» на графике) обеспечивают 66 % экспортного объёма по нефруктовоовощной составляющей (драгоценные металлы, текстиль, химия и пр.), но в сегменте аграрного экспорта они занимают около 27 % от всех плодоовощных поставок. По мере развития логистики и заключения новых торговых соглашений (например, с Ираном и Израилем) доля этих направлений, вероятно, будет расти.

Данные по структуре экспорта аграрной продукции Узбекистана за 2024 год получены из следующих источников:

¹ Агентство статистики Республики Узбекистан. Раздел «Внешнеэкономическая деятельность» (таблицы «Экспорт по странам», «Экспортные товары»).
² ITC Trade Map. Раздел по группам «07 Fruits & nuts» и «08 Vegetables» для страны Узбекистан.

Сноски

1. Агентство статистики РУз. «Внешнеэкономическая деятельность Республики Узбекистан за 2019–2024 гг.», 2025.

2. Там же – данные по аграрному экспорту за 2024 г.

3. Агентство статистики РУз. Статистический сборник «Экспорт сельскохозяйственной продукции», 2025.

4. Агентство статистики РУз. Данные по овощным культурам (январь–ноябрь 2024).

5. Агентство статистики РУз. Данные по винограду (январь–декабрь 2024).

6. Агентство статистики РУз. Данные по абрикосам (январь–декабрь 2024).

7. Агентство статистики РУз. Данные по яблокам (январь–декабрь 2024).

8. Агентство статистики РУз. Данные по томатам (январь–ноябрь 2024).

9. Агентство статистики РУз. Данные по изюму (2024).

10. Агентство статистики РУз. Данные по кураге (2024).

11. Агентство статистики РУз. Данные по дыне/арбуза (2024).

12. Отраслевые отчёты ITC Trade Map, FAO, UN Comtrade.

13. Агентство статистики РУз. Структура экспорта по странам (2024).

14. Там же.

15. Там же.

16. Там же.

17. ФТС РУз. Экспорт сухофруктов (2024).

18. ITC Trade Map. Данные по пшеничной муке (2023).

19. ФТС РУз. Данные по плодоовощным консервам (2024).

20. EastFruit, FreshPlaza и узбекские деловые порталы.

The post Сельхозэкспорт Узбекистана вырос до $1,5 млрд appeared first on Ekonomist.

Зрелость рынка и обеспеченность торговыми площадями

Казахстан обладает самым развитым и зрелым рынком ТРЦ в регионе. Общая площадь всех торговых объектов в стране на конец 2023 года составляла ~7,9 млн кв. м, однако аналитики Colliers относят к современным лишь около 1,7 млн кв. м (около 21%)³. Это означает, что

лишь пятая часть торговых площадей соответствует международным стандартам качества – преимущественно в крупных городах.

Например, обеспеченность населения современными торговыми центрами в Алматы составляет ~400 кв. м на 1000 жителей, в Астане – 300 кв. м³. Для сравнения, в мегаполисах России этот показатель достигает 430–650 кв. м, а в городах Восточной Европы превышает 800 кв. м⁴. Таким образом, даже лидер региона Казахстан пока отстает от развитых рынков, хотя и значительно опережает соседей.

Узбекистан до недавнего времени существенно отставал по этому показателю. По данным Colliers, еще в 2020 году столица Узбекистана – Ташкент – имела обеспеченность порядка 35 кв. м на 1000 жителей⁵. Хотя за последние годы объем современных торговых площадей в Ташкенте резко вырос (в 2024 году – на 73% год к году⁶), суммарно по стране показатель остается невысоким – ориентировочно 15–20 кв. м/1000 чел. Это почти в 2,6 раза меньше, чем в Алматы:

сейчас обеспеченность Ташкента оценивается в ~170 кв. м/1000 чел., против ~442 кв. м/1000 чел. у южной столицы Казахстана⁷.

В регионах Узбекистана ситуация еще более скромная: вне столицы современного формата ТРЦ единицы, и розничная торговля все еще сосредоточена на базарах. Даже с учетом рывка последних лет, на торговые центры приходится лишь ~13% розничного товарооборота страны, тогда как традиционные рынки удерживают ~85%⁸.

Кыргызстан находится примерно посередине между соседями. С одной стороны, экономика и население республики меньше, с другой – в последние годы рынок ТРЦ здесь заметно оживился. По официальным данным, к концу 2024 года в Кыргызстане насчитывалось 89 торговых центров общей площадью 436,9 тыс. кв. м⁹. Это эквивалентно обеспеченности около 60–65 кв. м на 1000 жителей – показатель, уступающий казахстанскому, но опережающий узбекский. Большинство моллов сосредоточено в Бишкеке (42 объекта)⁹. Однако стоит учитывать, что значительная часть этих ТЦ – небольшие районные комплексы. По количеству действительно крупных, качественных моллов Кыргызстан все еще отстает: в стране лишь несколько торговых центров превышают 30–40 тыс. кв. м (например, Asia Mall площадью ~55 тыс. кв. м).

Таджикистан и Туркменистан – самые молодые рынки ТРЦ региона. В Таджикистане первый по-настоящему крупный молл – «Сиёма Молл» (24 тыс. кв. м) – открылся лишь в 2021 году². Оценочная обеспеченность Таджикистана современными торговыми центрами – не более 5–10 кв. м/1000 жителей. Душанбе, с населением ~1 млн, благодаря «Сиёма Моллу» получил ~30–40 кв. м/1000 чел., но по стране показатель ниже.

В Туркменистане реализованы несколько государственных проектов. Самый большой – «Беркарар» в Ашхабаде (~140 тыс. кв. м), открыт в 2014 году¹⁰. В 2021 году введён ультрасовременный ТРЦ «Ashgabat» City Center (65 тыс. кв. м), а в 2024 – ТРЦ «Аркач» (~55 тыс. кв. м)¹¹. Обеспеченность Ашхабада оценивается в ~300–350 кв. м/1000 чел., но в среднем по стране – около 40–50 кв. м/1000 чел.

График 1. Ввод новых торговых площадей в странах ЦА, 2019–2024 гг.

Источник: Colliers³, Commonwealth Partnership⁶, официальные данные Кыргызстана⁹, Spot.uz⁷, Centralasia.news²

Дефицит качественных ТРЦ и неудовлетворённый спрос

Во всех странах региона, даже в относительно насыщенном Казахстане, ощущается нехватка качественных торговых площадей при высоком спросе со стороны арендаторов и покупателей.

В крупных городах продолжают преобладать либо устаревшие торговые комплексы, либо вообще традиционные рынки, что создаёт возможности для развития современного ритейла.

В Казахстане дефицит особенно ощущается в городах-миллионниках. По данным IBC Real Estate, вакантность в качественных ТРЦ по стране не превышает 3 % — практически все площади заняты¹². Международные бренды стоят в очереди на размещение, ожидая освобождения пространств. Несмотря на активное строительство (2023 год стал рекордным — введено 174 тыс. м² новых ТРЦ¹³), значительная часть городов страны всё ещё недообеспечена современными моллами. Государственные стратегии признают эту проблему: поставлена цель увеличить обеспеченность торговыми площадями к 2030 году, особенно в регионах¹⁴.

Узбекистан страдает от ещё более выраженного дефицита. Аналитики Commonwealth Partnership отмечают, что *“при высоком спросе наблюдается нехватка качественных площадей в торговых центрах”*¹⁵. Вакантность в Ташкенте в середине 2023 года составляла всего ~2,8 %¹⁵. Международные бренды активно выходят на рынок — к 2024 году в стране насчитывалось более 460 франчайзинговых брендов и 13 400 точек¹⁶. Однако подавляющее большинство населения продолжает совершать покупки на базарах — до 85 % розничной торговли приходится на них¹⁷. Современных ТРЦ пока недостаточно, чтобы изменить структуру потребления, несмотря на ввод флагманского Tashkent City Mall в 2024 году¹⁸.

В Кыргызстане дефицит ярко проявляется в региональных центрах. Большинство современных ТРЦ сосредоточено в Бишкеке (Asia Mall, Bishkek Park и др.), тогда как в других городах качественная торговая инфраструктура отсутствует. В столице, по оценкам, наиболее посещаемые ТЦ принимают до 1 млн человек в месяц¹⁹. Спрос есть, но предложение ограничено несколькими объектами.

В Таджикистане рынок только формируется. Единственный крупный современный ТРЦ — «Сиёма Молл» в Душанбе²⁰. Столица с населением около 1 млн человек имеет ограниченный выбор для шопинга и досуга в современных форматах, а за её пределами аналогичной инфраструктуры просто нет. Аналогичная ситуация в Туркменистане: хотя в Ашхабаде построено несколько флагманских государственных ТРЦ (Беркарар, Ашхабад, Аркач)²¹, за пределами столицы наблюдается острая нехватка современных объектов.

Таким образом, все страны региона демонстрируют значительный неудовлетворённый спрос на качественные ТРЦ. Особенно это актуально для городов вне столиц, где развитие ритейла отстаёт от темпов урбанизации и потребления.

Тренды развития: рост площадей, новые форматы и концепции

В период 2019–2024 гг. рынок ТРЦ в странах Центральной Азии продемонстрировал не только количественный рост, но и качественную трансформацию форматов. Наряду с ростом площади ТРЦ, в регионе развиваются новые форматы — теперь это не только места для покупок, но и полноценные пространства для отдыха, встреч и развлечений (lifestyle, многофункциональные и тематические центры).

Казахстан: от традиционных ТРЦ к lifestyle и гибридным форматам

Казахстан стал лидером в регионе по внедрению многофункциональных форматов ТРЦ. Например, в Алматы флагманский Aport Mall East (2023 г., GLA 107 тыс. м²) объединил торговлю с аквапарком, кино IMAX и парковой зоной²². В Атырау открыт Infinity Mall с фитнес-центром и семейными развлечениями²³. В MEGA Silk Way в Астане доля зон фуд-холлов и развлечений превышает 30 % GLA²⁴. Кроме того, развивается тренд на интеграцию коворкингов, образовательных центров и даже гостиниц: например, в 2024 году при ТРЦ Shymkent Plaza открыт Hampton by Hilton²⁵.

Узбекистан: масштабный рывок и первая волна супер-моллов

В Узбекистане тренды последних лет сосредоточены на масштабном росте площадей и выходе международных брендов. В 2024 году открылся Tashkent City Mall (103 тыс. м²) — первый в стране объект супермолл-формата, построенный немецким девелопером Hyper Partners¹⁸. В нём размещено более 300 ритейлеров, включая новички узбекского рынка (Decathlon, LC Waikiki Home, и др.)²⁶. Также развивается формат lifestyle open-air: проект Alfraganus станет первым в республике торговым районом под открытым небом²⁷.

Кыргызстан: точечные проекты и начало диверсификации

В Кыргызстане флагманом остается Asia Mall в Бишкеке (55 тыс. м²), запущенный в 2020 году¹⁹. Появление первых многоуровневых паркингов, а также реконцепции старых объектов (например, ЦУМ «Айчурек») говорит о начале перехода к более современным форматам. Однако доля lifestyle или специализированных ТРЦ пока невелика. В планах на 2025–2026 гг. заявлены проекты с гостиничными и жилыми функциями, но на практике большинство объектов остаются торговыми центрами классического типа.

Таджикистан и Туркменистан: государственные витринные проекты

Таджикистан реализует единичные крупные проекты. «Сиёма Молл» в Душанбе стал первым lifestyle-комплексом с развлекательной зоной²⁰. В разработке находится ещё один ТРЦ в рамках инвестиционного проекта Asia Group²⁸.

Туркменистан делает ставку на государственные флагманские объекты: «Аркач» в Ашхабаде (2024 г.) объединяет торговый центр с 12-этажным бизнес-центром²¹. Эти проекты часто строятся по указу Президента и сопровождаются жилыми кварталами и социальной инфраструктурой.

Инвестиционная привлекательность и значимые проекты

Рынок торгово-развлекательных центров в Центральной Азии в 2019–2024 гг. стал одним из наиболее привлекательных сегментов коммерческой недвижимости для инвесторов. Причины — это стабильный потребительский спрос, нехватка качественного предложения, высокая плотность населения в столицах и растущий интерес международных брендов.

Казахстан: развитый рынок с высокой конкуренцией

Казахстан имеет наиболее зрелый инвестиционный климат: в стране сформировались устойчивые девелоперские бренды (MEGA, Aport), активно работают иностранные консультанты (Colliers, JLL), а ТРЦ — это ликвидный класс активов. Доходность ведущих объектов, по данным участников рынка, достигает 12–14 % годовых в валюте²⁹. В 2023 году было введено 174 тыс. м² новых ТРЦ — рекорд за девять лет¹³. Среди них — Aport Mall East (107 тыс. м²)²² и Infinity Mall в Атырау²³.

Однако рынок уже высоко конкурентен, особенно в Алматы и Астане. Девелоперам приходится конкурировать не только по цене, но и по концепции: появляются объекты с парками, библиотеками, отелями и семейными зонами²⁵.

Узбекистан: высокий спрос и бурный рост

Узбекистан показывает самый бурный рост интереса со стороны инвесторов. Основной драйвер — низкая база и высокий потенциал расширения. В 2024 году введён Tashkent City Mall — первый проект с международным девелопером (Hyper Partners, Германия)¹⁸. Страна открыта для иностранных инвестиций: 100%-е владение недвижимостью, франчайзинговые возможности, девелоперские субсидии.

Арендные ставки в Ташкенте варьируются от $25 до $40/м², а вакантность в прайм-объектах — ниже 3 %¹⁵. В результате проекты окупаются за 7–10 лет, что делает рынок привлекательным даже для международных фондов²⁶.

Кыргызстан: умеренный интерес, перспективы в регионах

Кыргызстан — менее зрелый рынок, но здесь также реализуются инвестиционные проекты. Asia Mall был построен местной группой TSC, и, по словам представителей рынка, показал успешную бизнес-модель¹⁹. Заинтересованность существует в Бишкеке, однако регионы пока не привлекают капитала из-за ограниченного спроса. Рентабельность — умеренная (8–10 % годовых), с высокой зависимостью от курса валют.

Таджикистан и Туркменистан: проекты под контролем государства

В Таджикистане и Туркменистане значительная часть крупных ТРЦ реализуется при участии государства. Например, «Сиёма Молл» в Душанбе — частно-государственный проект²⁰, а «Аркач» в Ашхабаде — построен по госзаказу и совмещает функции ТРЦ и бизнес-центра²¹. Частные инвестиции ограничены административными барьерами, валютным контролем и отсутствием института девелопмента как такового.

Таблица 2. Крупнейшие проекты ТРЦ, реализованные в 2019–2024 гг.

Выводы

Рынок ТРЦ в Центральной Азии за 2019–2024 гг. прошёл фазу бурного роста и перешёл к фазе качественного развития. Казахстан и Узбекистан задают тон — по количеству, масштабу и концепциям проектов. Кыргызстан и Туркменистан демонстрируют точечные успехи, а Таджикистан только формирует современный рынок.

Основные вызовы:

• нехватка качественных площадей вне столиц;

• отставание логистической и городской инфраструктуры;

• высокая доля неформальной торговли.

Тем не менее, инвестиционная привлекательность региона растёт. Высокая посещаемость, низкая вакансия, растущие доходы населения и готовность адаптировать международные форматы делают ЦА важным регионом для развития современной торговли. В ближайшие годы можно ожидать дальнейшую экспансию lifestyle-форматов, интеграцию ТРЦ в mixed-use-кластеры и рост интереса международных фондов.

Источники:

¹ Colliers Kazakhstan. «Обзор рынка торговой недвижимости Казахстана», 2023.
² CentralAsia.news. «В Душанбе открылся крупнейший в Таджикистане торгово-развлекательный центр Siyoma Mall», 2021.
³ Colliers Kazakhstan. Kazakhstan Real Estate Market Report, 2023.
⁴ JLL Russia. Обеспеченность торговыми площадями в странах Восточной Европы, 2022.
⁵ Colliers Uzbekistan. Market Update: Uzbekistan Retail Real Estate, 2020.
⁶ Commonwealth Partnership. Uzbekistan Retail Market Overview 2024.
⁷ Spot.uz. «Обеспеченность Ташкента современными ТРЦ выросла в 3,5 раза», 2024.
⁸ CEPA (Center for Economic Policy and Analysis). «Структура розничной торговли в Узбекистане», 2024.
⁹ Kaktus.media. «Кыргызстан: данные по торговым центрам на 2024 год», 2024.
¹⁰ Orient.tm. «Торговый центр Беркарар: самый большой ТРЦ Туркменистана», 2023.
¹¹ Infoabad. «В Ашхабаде открыт новый ТРЦ „Аркач“», 2024.
¹² IBC Real Estate. «Отчёт о заполняемости ТРЦ в Казахстане», 2023.
¹³ Kapital.kz. «В 2023 году в Казахстане построено рекордное количество ТРЦ», 2024.
¹⁴ Министерство торговли РК. «Национальная программа развития торговли до 2030 года», 2023.
¹⁵ Commonwealth Partnership. Uzbekistan Retail Snapshot, Q2 2023.
¹⁶ CEIC Data. «Retail Franchises in Uzbekistan», 2024.
¹⁷ Eurasianet.org. «Узбекистан: базары остаются важнейшим каналом торговли», 2023.
¹⁸ Spot.uz. «Tashkent City Mall открылся: более 300 брендов, кинотеатр и фуд-холл», 2024.
¹⁹ Asia Mall. Официальный сайт и пресс-релизы, 2024.
²⁰ Siyoma.tj. Официальная страница Сиёма Молл в Душанбе, 2024.
²¹ Turkmenportal.com. «ТРЦ Аркач открыт в Ашхабаде», 2024.
²² Forbes.kz. «Aport Mall East: крупнейший lifestyle-комплекс Казахстана», 2023.
²³ inbusiness.kz. «Infinity Mall стал крупнейшим ТРЦ Западного Казахстана», 2024.
²⁴ Forbes.kz. «Форматы и концепции ТРЦ: тренды 2024», 2024.
²⁵ Kursiv.kz. «ТРЦ будущего: MEGA, Aport и Shymkent Plaza интегрируют отели и библиотеки», 2024.
²⁶ Commonwealth Partnership. «Выход международных брендов в Ташкент», 2024.
²⁷ Spot.uz. «Open-air проект Alfraganus: торговый кластер нового формата», 2024.
²⁸ Asia Group Tajikistan. Пресс-релиз инвестиционного проекта в Душанбе, 2023.
²⁹ JLL Kazakhstan. «Инвестиционная доходность ТРЦ в Казахстане», 2023.

The post ТРЦ в Центральной Азии: количественный бум и качественный разрыв appeared first on Ekonomist.

Что такое инфляция и почему она возникает?

Инфляция — это общее повышение цен на товары и услуги в экономике за определённый период времени⁴. Например, если в прошлом году литр молока стоил 500 тенге, а в этом — 550 тенге, то уровень инфляции по этому товару составил 10%. Однако инфляция считается не по отдельным товарам, а по так называемой потребительской корзине — набору из сотен товаров и услуг, которые потребляет средний гражданин.

Причины инфляции можно условно разделить на три типа:
— Инфляция спроса: когда растут доходы, кредиты становятся доступнее, и спрос превышает предложение.
— Инфляция издержек: рост цен на сырьё, логистику, топливо, труд.
— Монетарные факторы: эмиссия денег, слабый контроль за денежным предложением, девальвация валюты.

Инфляционные волны в Центральной Азии

Центральноазиатские экономики, будучи открытыми и импортозависимыми, особенно чувствительны к внешним шокам. Девальвации, рост мировых цен на продовольствие и энергоносители, логистические сбои — всё это провоцирует скачки цен в регионе.

График 1: Инфляция в странах Центральной Азии (2014–2025 гг.)

Источник: Trading Economics, национальные статистические комитеты Узбекистана, Казахстана и Кыргызстана; расчёты Ekonomist на основе данных за 2014–2025 гг.

Ключевые наблюдения:

— В Узбекистане инфляция оставалась на уровне около 9.2% в 2024 году, а в апреле 2025 года составила 10.1%. Основной вклад внесли продовольственные товары и услуги ЖКХ. Центробанк отмечает сохранение инфляционных ожиданий на высоком уровне¹.

— В Казахстане в 2024 году годовая инфляция снижалась — с 14.5% в начале года до 9.8% к декабрю. Однако в 2025 году снова наблюдается рост — 10.7% в апреле 2025 года, связанный с повышением цен на импортные товары и ослаблением курса тенге².

— В Кыргызстане инфляция в 2024 году осталась умеренной — 7.1%, а по состоянию на март 2025 года составила 6.9%, что отражает относительную ценовую стабильность, несмотря на внешние шоки³.

Как Центробанки борются с инфляцией?

В условиях высокой инфляции ключевая роль принадлежит центральным банкам — именно они отвечают за денежно-кредитную политику, то есть за то, сколько денег в обращении и насколько легко (или трудно) получить кредиты.

Основной инструмент — ключевая процентная ставка

Центробанки устанавливают ключевую (рефинансируемую) ставку. Это ставка, под которую коммерческие банки берут деньги у регулятора. Когда ставка повышается, кредиты для населения и бизнеса тоже дорожают, что снижает потребление и инвестиционную активность. В итоге — инфляция замедляется.

Пример:
В 2022 году Центральный банк Узбекистана повысил ставку с 14% до 17%⁸ — это было ответом на рост цен после внешних шоков и девальвации.

Аналогично поступал Национальный банк Казахстана, который в 2022 году довёл ставку до 16.75%⁹, чтобы сдержать ускорившуюся инфляцию, вызванную ростом цен на импортные товары.

Что такое инфляционное таргетирование?

Центробанки ЦА (в первую очередь Казахстан и Узбекистан) перешли к инфляционному таргетированию — это когда заранее устанавливается целевой уровень инфляции (например, 5–7%) и вся политика направлена на его достижение.

Если цены растут слишком быстро — ставка повышается. Если инфляция замедляется, а экономика тормозит — ставка может быть снижена, чтобы стимулировать спрос. Это гибкий и прогнозируемый механизм, который показывает инвесторам и бизнесу, что власти контролируют ситуацию.

Дополнительные меры

Центробанки могут использовать и другие инструменты:

• Операции на открытом рынке — покупка или продажа ценных бумаг для регулирования ликвидности.

• Нормативы резервирования — сколько денег банки обязаны держать «в резерве», не пуская их в кредитование.

• Интервенции на валютном рынке — чтобы стабилизировать курс и не допустить «импортированной инфляции» (когда товары дорожают из-за падения курса нацвалюты).

Почему это важно?

Если инфляция не контролируется — это подрывает доверие к национальной валюте, приводит к обеднению населения и мешает бизнесу планировать будущее. Поэтому эффективная политика Центробанка — это вопрос не только экономики, но и социальной стабильности.

Как инфляция ощущается «на земле»?

Для населения инфляция — это не цифра в отчёте, а повышение цен на хлеб, овощи, аренду жилья, бензин.

Особенно тяжело её переносят группы с фиксированными доходами: пенсионеры, студенты, бюджетники.

Пример:
Если в 2021 году месячный продуктовый набор обходился семье в 200 000 тенге, то в 2023 — уже в 250 000 тенге, а в 2025 году, по оценкам, он составляет около 280 000 тенге. Это означает рост на 12% по сравнению с 2023 годом, что выше официального показателя годовой инфляции, составившего 10,1% в апреле 2025 года  Это связано с тем, что базовая инфляция не всегда отражает реальную структуру расходов семей¹⁰.

Как сдерживать инфляцию? Рекомендации

Сдерживание инфляции — это задача не только Центрального банка, но и правительства в целом. В условиях открытой и уязвимой экономики, как в Центральной Азии, эффективная антиинфляционная политика требует комплексного подхода.

1.Улучшение статистики и прозрачности. Актуальная инфляционная статистика по регионам, публикация базовой инфляции и прозрачная коммуникация ЦБ с рынком позволяют уменьшить панические ожидания и укрепить доверие.

2. Поддержка сельского хозяйства и логистики. Развитие внутреннего производства, снижение транспортных издержек и модернизация агросектора помогают стабилизировать цены на продукты питания.

3. Повышение финансовой грамотности.

Люди, которые понимают, как защищать свои доходы от инфляции, менее уязвимы и меньше поддаются панике.

4. Сдержанная фискальная политика. Избыточные государственные расходы и дефицит бюджета создают дополнительный спрос, усиливая инфляцию.

5. Валютная стабильность. Падение курса национальной валюты делает импорт дороже. Контроль над валютными колебаниями снижает риски импортированной инфляции.

6. Прогнозирование и координация политики. Профессиональные аналитические модели, независимость ЦБ и согласованная политика министерств позволяют заранее выявлять инфляционные волны и реагировать на них проактивно.

Итак, инфляция — это не просто макроэкономический индикатор, отражающий динамику цен. В условиях развивающихся экономик Центральной Азии она становится ключевым фактором, влияющим на благосостояние населения, инвестиционный климат и устойчивость государственных институтов.

За последние годы страны региона столкнулись с чередой вызовов: глобальная инфляционная волна после пандемии, рост цен на продовольствие и энергоресурсы, геополитические потрясения, логистические сбои и ослабление национальных валют. Всё это подчеркнуло, насколько важна профессиональная и скоординированная политика в сфере управления ценами.

Инфляция особенно болезненна для малообеспеченных домохозяйств, где доля трат на еду, коммунальные услуги и базовые товары составляет большую часть расходов. Ощущаемая инфляция может значительно превышать официальную, что приводит к росту недоверия и социальному напряжению.

Центральные банки региона делают шаги в сторону более проактивного регулирования — внедрение инфляционного таргетирования, повышение прозрачности, анализ ожиданий. Однако одними монетарными методами проблему не решить. Требуется системный подход, включающий фискальную дисциплину, развитие внутреннего производства, снижение логистических барьеров, реформы в сфере статистики и коммуникации с населением.

Цены — это отражение экономической политики в зеркале потребительской корзины. И пока население продолжает ощущать рост цен сильнее, чем это видно в отчётах, доверие к экономике будет оставаться под давлением.

Для стран Центральной Азии сдерживание инфляции — не только вопрос ценовой стабильности, но и шаг к устойчивому, справедливому и инклюзивному росту. В этом направлении предстоит пройти долгий путь — и этот путь начинается с признания проблемы и комплексного ответа на неё.

Источники

1. Trading Economics. Uzbekistan Inflation Rate, апрель 2025.
2. Trading Economics. Kazakhstan Inflation Rate, апрель 2025.
3. Trading Economics. Kyrgyzstan Inflation Rate, март 2025.
4. Международный валютный фонд. Inflation: Prices on the Rise, 2022.
5. Центральный банк Республики Узбекистан. Пресс-релизы и отчёты, 2018–2023.
6. Национальный банк Казахстана. Макроэкономический обзор, 2023.
7. Национальный статистический комитет Кыргызской Республики. Инфляция по годам, 2014–2024.
8. Центральный банк Узбекистана. Монетарная политика: итоги и цели, март 2023.
9. Национальный банк Казахстана. Инфляционные ожидания и ключевая ставка, 2022.
10. Азиатский банк развития. Household Vulnerability in Central Asia, 2023.

The post Инфляция в Центральной Азии: от базара до Центробанка appeared first on Ekonomist.