Впервые «проблема» была сформулирована в Германии конца XIX века, где экономисты исторической школы, в том числе Вильгельм Хасбах и Август Онкен, увидели вопиющее противоречие между сострадательной, движимой сочувствием моральной психологией первой книги Смита и корыстными расчетами его второй. По их мнению, сентиментальный шотландец 1759 года был непримирим с архитектором капитализма 1776 года.

Это противоречие отвечало интеллектуальным нравам того времени. По мере того как промышленный капитализм набирал силу, экономика деловито изобретала себя в качестве «науки», оторванной от этики, а философия и теология оставались в стороне от моральных обломков. Таким образом, «Проблема Адама Смита» стала проекцией раздвоения личности современности: одна ее половина была поглощена механизмом и эффективностью, другая — совестью и обществом.

Однако немецкие историки были неправы или, по крайней мере, неполноценны. Более поздние читатели — от Джейкоба Винера, основателя чикагской школы экономики, в 1920-х годах до редакторов «Глазгоского издания» работ Смита в 1970-х (которые видели в них лишь «псевдопроблему, основанную на невежестве и непонимании») — показали, что у этих двух книг есть общий философский стержень. Отнюдь не отказываясь от своей прежней моральной философии, поздний Смит распространил ее на экономическую сферу. Невидимая рука» никогда не была одой жадности; это была метафора того, как социальные блага могут возникать из индивидуальных человеческих побуждений (или «страстей») при условии, что институты направляют их должным образом.

Как заметил современник и друг Смита Дэвид Юм, основы социального порядка покоятся на хрупкой смеси самолюбия и сочувствия. Ответ Смита на затруднительное положение человека заключался не в том, чтобы отменить своекорыстие, а в том, чтобы направить его в нужное русло через привычки добродетели, гражданское доверие и суждение воображаемого «беспристрастного зрителя». Рынки, согласно этому видению, были не моральным вакуумом, а продолжением моральной жизни.

Это недоразумение сохранилось потому, что современная экономика в своем стремлении к точности прогнозирования ампутировала психологию Смита. В XX веке, по мере того как модели становились все более математическими, «экономический человек» был лишен чувств и контекста. Просветительский моральный агент с нюансами был заменен фигуркой рационального расчета.

Именно лауреат Нобелевской премии экономист Амартия Сен вернул первоначальную дискуссию на первый план. «Так называемая «проблема Адама Смита», — писал он, — в значительной степени создана нами самими». По мнению Сена, идея Смита о корысти никогда не была голой жадностью, а была чувством, вплетенным в ткань социальной жизни — дисциплинированным благоразумием, справедливостью и доброжелательностью. Противоречие, по мнению Сена, кроется не в Смите, а в нашем собственном обедненном его прочтении. Именно мы возвели жадность в ранг добродетели.

Последние исследования дополнили эту мысль. Философ Бостонского университета Чарльз Грисволд изображает Смита как философа добродетели, а историк экономики Гарвардского университета Эмма Ротшильд восстановила его гуманизм эпохи Просвещения. Вместе они показывают, что разделение на мораль и экономику — это исторический артефакт, от которого нам срочно нужно избавиться.

Сейчас, когда трещина между моралью и рынком становится центральной линией разлома нашей эпохи, эта задача становится как никогда актуальной. От финансового кризиса 2008 года и подъема популизма до чрезвычайной ситуации планетарного масштаба, связанной с изменением климата и неправильной организацией искусственного интеллекта, — какие еще нужны доказательства того, что наша экономика оторвана от этики? Почему мы до сих пор упорно цепляемся за идею глобальной экономики, которая каким-то алхимическим способом превратит финансовую корысть в общее благо?

Пересмотр Смита через призму Das Adam Smith Problem открывает мыслителя, который может вывести нас из этого тупика. Отнюдь не проповедуя laissez-faire, исключающий все остальное, Смит был озабочен нравственным воспитанием и институциональным дизайном. Он предупреждал, что коммерция, если она не сопровождается гражданской добродетелью, развратит «нравственные чувства». Он предвидел искажения, связанные с неравенством, и опасности того, что мы сегодня называем «захватом регулятора».

Ответом Смита был не государственный социализм и не безудержный рынок, а нечто более тонкое: нравственная экономика, основанная на сочувствии и стремлении к процветанию человека. В этом смысле он ближе к этике добродетели Аристотеля или даже к современной поведенческой и кооперативной экономике, чем к механистическому утилитаризму, который ему часто приписывают.

Ирония заключается в том, что, поспешив объявить Смита отцом современной экономики, мы изгнали того Смита, который мог бы искупить эту дисциплину. Мы не смогли признать две его ключевые работы как взаимодополняющие элементы единой, хотя и незавершенной «науки о человеке«. Решив проблему Адама Смита, мы также устраним разрыв между эффективностью и сочувствием, который подрывает всю нашу цивилизацию.

Проблема кроется не в Смите, а в нашем собственном обществе. Если мыслители XVIII века определили ее, мы должны решить ее не путем воскрешения рынков или морали, а путем возрождения диалога между ними. Смит начал этот диалог, а нам еще предстоит его завершить.

Антара Халдар, доцент кафедры эмпирических правовых исследований Кембриджского университета, является приглашенным преподавателем Гарвардского университета и главным исследователем по гранту Европейского исследовательского совета в области права и познания.

Авторское право: Project Syndicate, 2025

The post Адам Смит и нравственная экономика, которую мы потеряли appeared first on Ekonomist.