Стандартизированный бунт?

Во времена, когда, кажется, что мир подталкивает нас выделяться из толпы, изначальные бунтари индустрии инвестиций и финансов — ESG инвесторы — все больше стремятся не выделяться. То, что когда-то начиналось в прямом смысле, как протест против апартеида в ЮАР, ныне публикации вроде «Financial Times” и «The Economist” почти рутинно называют «мейнстримом». Данный тренд буквально взорвался во время пандемии, что легко увидеть по индексации “Гугла»: создано 277 000 результатов для комбинации слов «ESG мейнстрим» в период с Февраля 2020 года. И как все, кто достигает зрелости, мы выстраиваемся в стройные линии во имя оптимизации процессов.

Считать — не пересчитать

Между Глобальной Инициативой по Отчетности (GRI), Советом по Стандартам Бухгалтерского Учета в Области Устойчивого Развития (SASB), Советом по Стандартам Раскрытия Информации о Климатическом Воздействии, Международным Советом по Интегрированной Отчетности (IIRC) и таким различным таксономиям, как Директива по Корпоративной Отчетности Устойчивого Развития (CSRD) Евросоюза, легко начать отождествлять реальное воздействие с раскрытием информации и отчетностью.

Как замечают Кароль А. Адамс и Субхаш Абхаяванза, недавние толчки в сторону стандардизации экстра-финансовой информации наиболее выгодны поставщикам данных, которые давно и остро нуждаются в более пригодных для сравнения данных. В то же время, нет гарантии того, что это столь же выигрышно для компаний, которые искренне нацелены на позитивное воздействие. Например, компания, предпочтившая использовать морскую воду для охлаждения своего дата-центра, согласно отчетности, увеличит свой водный след. Однако при более близком рассмотрении коткретного контекста экологическое воздействие может оказаться совершенно иным.

Подобно этому, Джастин Лайл из «Your Public Value” сравнивает нынешнюю зацикленность на (порой бесконтекстной) отчетности с попытками американского правительства повысить стандарт топпливной эффективности для пассажирских автомобилей в 1970-ых. Тогда смещенность стимулов для компаний банально привела к тому, что производители обошли главную проблему стороной, переключившись на более активное производство грузовичков и SUV вместо седанов.

[Дис] Комфортное покрывало

Именно такое настроение, во многом определяющее нынышнюю зацикленность на раскрытии информации и отчетности, и заставило сопредседателя UNEP Inquiry Саймона Задека подметить, что «мы отчаляли от «что подлежит измерению, подлежит управлению» и причаляли к «если у вас нет ни малейшей идеи, что делать, то процесс измерения предоставит вам хорошее одеяло для комфорта».

Однако со временем, процесс измерения с целью измерения может оказаться более чем дискомфортным (или даже прямо-таки последним) одеялом. Как однажды заметил Саймон Калкин, говоря о росте статистики по смертности от сердечных приступов в Великобритании (что было прямым последствием зацикленности Национальной Системы Здравоохранения NHS на улучшении статистики по времени ожидания пациентами лечения): «То, что подлежит измерению, подлежит управлению — поэтому убедись в том, что у вас нужные замеры, ибо ненужные убивают».

Что на самом деле сказал Дракер

Сам диктум «что подлежит измерению, подлежит управлению» нередко ошибочно приписывают Австро-Американскому философу Питеру Дракеру. В реальности же, нет никаких определенных подтверждений тому, что этот почитаемый в области менеджмента мыслитель когда-либо изрекал нечто подобное. В то же время, существует текст письма, которое Дракер определенно отправлял другому легендарному менеджмент-консультанту, Расселлу Акоффу, который в свою очередь, как говорят, даже вставил в рамку эти слова:

Применяя «…новые методы вычислительного анализа к опреленным бизнес проблемам… мы успешно решили важные производственные и технические проблемы… но наша работа не имела никакого воздействия на организации и их образ мысли. Наоборот, мы не иначе как убедили менеджмент… в том, что манипуляции с цифрами могут заменить процесс мышления… И тогда ваша работа показала нам… что вычислительный анализ следует за процессом мышления — он становится подтверждением сему мышлению, он выявляет интеллектуальную неряшливость и готовность некритично полагаться на прецедент. Он не заменяет упорного, скурпулезного, бросающего вызов интеллекту мышления. Он требует его — но его не заменяет… И, таким образом, ваша работа в те далекие дни спасла меня — точно так же, как спасла и бесчисленное количество других — либо от углубления в бездумное «построение моделей» — болезни, которая лишь испортила столько бизнес-школ за последние десятилетия — либо от неряшливости, которая позиционирует себя как «проницательность»».

Думайте, что цените — измеряйте, что цените

Эти слова написаны пару десятилетий назад, но каждый из 124 Европейских (в широком понимании этого слова) экспертов по ESG инвестированию (включая меня), которые провели месяцы пандемии пытаясь вернуть мышление на свое законное место — бок о бок с «вычислительными манипуляциями» вполне бы мог сказать нечто подобное.

Мы принялись за создание 9 Принципов Публичной Ценности для Интеграции Экологических, Соцальных, Цифровых и Управленческих (ESDG) рисков и последующего Инструмента для Самостоятельной Оценки Публичной Ценности компаний с разделяемым в группе пониманием, что:

a) “измерять то, что ценно» — это несомненно хорошая управленческая практика;
b) однако для того, чтобы делать это с толком, не стоит ни на секунду упускать из виду, что же на самом деле несет за собой ценность.

Так, один из созданных нами принципов напрямую гласит: «Мы стремимся к непрерывному совершенствованию и строим доверительные отношения путем измерения, аудита и обнародования наших намерений, действий и воздействий транспарентно и регулярно”. Принципы также содержат отсылки к различным концепциям, предполагающим наличие тщательных замеров: корректировочные действия в связи с негативными последствиями, позитивный вклад в общество, системные улучшения, регенерация без выхода за планетарные границы, инклюзия, подотчетность и т. д.

Вместе с тем, ввиду того, что принципы базируются на некогда популизированной профессором Гарварда Марком Муром концепции «публичной ценности» (ценность сохраненная или созданная через позитивные действия — для всех и каждого из нас, для общества и окружающей среды), речь идет именно об интеллектуализированном или, пожалуй, через контекстуализированном измерении. Речь о воистину Дракерском измерении, которое выходит далеко за пределы ошибочно приписанного ему «что подлежит измерению, подлежит управлению». Оно основывается на осознании глубинного предназначения бизнеса и следует за мыслями о нем.

Запредельное мышление

Как верно заметил Роберт Экклс, использование инвесторами инструментов вовлеченности и голосования не только выросло на двухзначные числа за последнее десятилетие, но и стало второй по популярности стратегией социально- и экологически-ответственных инвесторов после исключения акций из портфолио. Есть все основания полагать, что популярность этой стратегии будет продолжать расти и дальше. Эндрю Бехар пошел даже дальше, заявив что «2021 год кажется рассветом новой эры, в которой акционеры стоят плечом к плечу, голосуя с целью придать сил изменениям в области климата, рассовой справедливости и другим критически важным системных вопросам».

Все это значит, что отныне именно в высшей степени контекстуализированные данные будут иметь наивысшую ценность. Не только для инвесторов, которые предпочитают стратегию вовлеченности, но и для компаний, которым необходимо контекстуализировать свои показатели.

Эпилог: даже у Стоунхенджа есть пазы

Было бы слишком просто видеть стандартизацию, к которой мы столь торопливо двигаемся, и все возрастающую нужду в контексте, как вещи друг другу противоречащие.

Однако если стандартизированная отчетность — это краеугольный камень влияния ESDG факторов, то нам необходим «известковый раствор» контекста, который позволит скрепить кирпичи, из которых состоит устойчивый бизнес. Переключая фокус на публичную ценность и глубинное предназначение бизнеса, не упуская при этом из виду измерение показателей и отчетность, принципы становятся именно тем самым известковым раствором, который и несет в себе контекст отдельно взятой компании.

В том случае, если вы скептик, который верит в то, что ваш бизнес способен устойчиво процветать благодаря одним лишь кирпичам, стоит вспомнить, что хотя у Стоунхенджа и нет известкового раствора, он выстоял тест времени благодаря тому, что у него были пазы. Также как в случае Стоунхенджа, KPI индикаторы-кирпичи вашего бизнеса, которые вы замеряете и по которым вы отчитываетесь могут быть скреплены весьма неожиданной формой контекста. Просто предполагать, что вы знаете, как выглядит контекст было бы подобно отдельному виду болезни стандартизации. Именно здесь я и вижу наибольшую важность и необходимость таких инструментов, как Инструмент для Самостоятельной Оценки Публичной Ценности Компаний: он помогает определить как именно кирпичи устойчивого бизнеса скреплены в случае вашей компании: будь то известковый раствор, пазы или что-либо другое.

The post Покрывала, кирпичи и известковый раствор ESG интеграции appeared first on Ekonomist.

Когда я узнала, что Марк Гойдер, с которым я имела честь работать и чью приверженность идеям социально- и экологически-ответственного бизнеса я знаю не понаслышке уже больше 10 лет, написал книгу с членом Совета Директоров «Самрук-Казына» Онг Бун Хви, я просто не могла ее не прочесть. Тем более, принимая во внимание то, что «Вверено: Попечительство для Ответственного Создания Благосостояния» («Еntrusted: Stewardship for Responsible Wealth Creation») была названа бизнес-книгой месяца в октябре 2019 года по версии “Financial Times”.

Прозревший взгляд на «Слона» попечительства во всей красе

Хотя сами авторы книги подчеркивают, что ярлыки, которые мы склонны вешать на концепции отнюдь не столь важны, сколь смысл и дух в них заложенные, путь, который они предлагают смело можно было бы назвать «попечительским капитализмом».

Тогда как идея попечительства сама по себе не нова, книга метко сравнивает всех действующих лиц сегодняшней «Экономики на Перепутье» с группой слепых из древнеиндийской притчи. Пытаясь описать слона, те описывают лишь отдельные его части, до которых могут дотянуться. Восприятие того, что же такое «попечительство» тоже продиктовано лишь субъективным местом каждого в системе: ни те, кто описывают метафорический хобот, ни те, кто описывают метафорические уши, не способны увидеть и понять, как именно «попечительство» красной линией проходит через всю систему создания благосостояния. 

Имея реальные опасения, что «в отсутствии духа попечительства и его толчка для ответственного создания благосостояния, политический дискурс о капитализме вполне может начать кренить к экстремальным концам спектра – к экстремальным формам популизма справа или к более экстремальным формам социализма слева” (стр. 206-207), Онг и Гойдер предлагают нам «заново открыть [для себя] попечительство» (Так даже называется одна из ранних глав книги).

Попечительство (как его определяют авторы книги) – это ответственное и беззаветное управление унаследованными активами с целью их дальнейшей передачи в лучшем состоянии… оно объединяет прошлое, настоящее и будущее, и вытекает из чувства взаимозависимости… основные концепции попечительства в теории и на практике – владение, предназначение, долгосрочное планирование, взаимоотношения и сообщество (стр. 49)

«Вверено» проводит читателя через всю инвестиционно-ценностную цепь (и даже за ее пределы), показывая все возможные точки соприкосновения разных частей общества и экономики с задачами, обеспечивающими передачу вверенных активов следующему поколению в лучшем виде.

Видение мира, в котором «попечительство» играет ключевую роль, это альтернатива как для тех, кто устал от философии главенства акционеров (где как по Гордону Гекко «жадность – это хорошо»), так и для тех, кто относится к теории «экономики заинтересованных сторон» со здоровой долей скепсиса. 

При этом, авторы не скрывают, что их подход – это некий эквилибриум, который позволяет объединить лучшие черты обоих позиций, отметая более проблематичные их стороны:

• Как и в теории заинтересованных сторон, взаимодействию и построению отношений в экономике и в обществе уделяется существенная роль. Однако стоит заметить, что анализ «заинтересованных сторон» прежде всего задается вопросом «На кого наш бизнес оказывает влияние?». Здесь же речь идет именно об обоюдном взаимодействии. То есть, вопрос о том, какие из выстроенных бизнесом отношений принципиальны для успеха компании обретает фундаментальную важность.
  Так, например, работники – это не только сторона, претендующая на определенные права и возможности, но и сторона, несущая свой необходимый вклад, как новаторы, послы и производители и т.п.; 
•  Вместе с тем, при «попечительском» подходе, компании не столь повязаны в «спагетти различных подотчетностей» перед разными заинтересованными сторонами. Прежде всего потому, что Члены Совета Директоров должны видеть именно успех и жизнеспособность компании, как свою первостепенную задачу и свой абсолютный долг.

Конечно, Директора избираются акционерами и, безусловно, подотчетны им. Однако прозревший взгляд на всего «Слона попечительства», предложенный авторами, позволяет перефокусировать внимание на то, что своими голосами акционеры вверяют ответственное управление активами Совету Директоров. Это и позволяет компаниям более гибко балансировать различные взаимоотношения и повестки в интересах, как компании, так и общества. 

Идеальный баланс

Если первое слово, которое ассоциируется у меня с книгой М. Гойдера и Б. Х. Онга  – это «попечительство» (которое присутствует непосредственно в названии), то второе – это, несомненно, баланс, который присутствует повсеместно.  

Здесь я говорю не только о том балансе, который достижим, когда мы с осторожностью, слегка перемещаем центр тяжести \ ответственности за социально- и экологически- устойчивое создание благосостояния с акционеров и стейкхолдеров на [Совет] Директоров. Здесь я говорю и о том балансе, который, возможно, достижим только при очень тонком сочетании Востока и Запада. 

Британец Марк Гойдер и уроженец Сингапура Онг Бун Хви мастерски балансируют примерами. Они предлагают поближе рассмотреть не только знакомые широкой аудитории “Blackrock” и “Temasek”, “Unilever” и “Haier”.  Раздвигают границы привычного и такие примеры, как японский “Hoshi Ryokan”, который успешно управляется во благо общества и экологии членами одной семьи на протяжении вот уже 46 поколений и 1300 лет, или Британец Джулиан Ришер, который решил завещать компанию не «испорченному отпрыску», а трасту своих работников. 

Баланс также наблюдается в тонком понимании ситуации, в которой капитализм должен быть срочно мобилизован, чтобы встретить нужды большинства. Аккуратное перемещение акцента внимания с акционеров и стейкхолдеров на [Cовет] Директоров обусловлено глубоким пониманием авторов инвестиционно-ценностной цепи. 

Что Это значит для Казахстана?

Читая эту, казалось бы, написанную вдали от Казахстана книгу, начинаешь оптимистичнее смотреть в будущее страны. Ведь недаром одного из авторов «Вверено» и по совместительству нынешнего члена Совета Директоров «Самрук Казына», Онг Бун Хви коллеги и соратники в шутку называют «Борцом из Кресла» (“armchair warrior”). Бывший Бригадир-Генерал, который занимал ряд самых ключевых постов в Вооруженных Силах Сингапура, уже давно «сражается» за попечительство в целях экологически- и социально-ответственного создания благосостояния из таких же кресел, как и кресло члена Совета Директоров «Самрук-Казына».

Его свежий взгляд на ведущую роль Совета Директоров в системе достижения социальных и экологических благ, основанный на многолетнем опыте и стратегическом мышлении, ложится на благоприятную почву местной конъюнктуры. Ведь Советы Директоров в Казахстане традиционно сильные, даже за пределами самой структуры «Самрук- Казына» и компаний, состоящих в ее портфолио.

В свою очередь, торговля акциями на Казахстанских Биржах пока имеет зачаточный характер. Нужны годы, чтобы взрастить когорту местных инвесторов, которые будут активно заполнять экологические и социально-направленные резолюции и эффективно вовлекать компании в конструктивный диалог по экстрафинансовым вопросам. Направить же мощь Советов Директоров на достижение экологически- и социально-ответственного благосостояния Казахстан в состоянии уже сегодня.

Тем более, что именно такой подход наиболее необходим как странам, где существует риск экстремальных форм популизма, так и странам с социально-консервативными сегментами общества, где (как во всем пост-Советском регионе так и в Казахстане) слишком явный акцент на интересах всех стейкхолдеров может восприниматься массами в штыки, как часть культуры политкорректности. Когда же диалог со стейкхолдерами как бы проходит через «фильтр» Советов Директоров, он несомненно будет восприниматься, как нечто более взвешенное даже для социально-консервативных масс общества.

The post Что такое «Попечительский капитализм»? Рецензия на книгу appeared first on Ekonomist.

«Гораздо более действенно показать существенные перемены среди маленькой подгруппы, чем показать несущественные перемены среди всей группы» (Джон Катценбах, 2018, «Критическое Меньшинство», стр. 104).

В то время, когда вирус диаметором менее 125 нм распространяется по планете, было бы просто почуствовать себя беспомощными и разобщенными. Вместо этого, мы предпочли увидеть насколько мы взаимосвязаны, и как даже самые маленькие вещи могут имень огромное влияние. Конечно же, речь об огромном влиянии позитивного характера. Обстоятельства, которые вполне можно считать ужасными, доказали нам, что человек не остров, и даже один молодой активист, а уж тем более небольшая группа активистов, также могут оставить за собой довольно ценный глобальный след. Разрешите поделиться  нашей историей.

История, которая привела к исследованию

На втором месяце локдауна «Молодая Глобальная Изменительница – 2017» Елена Новикова поделилась своей статьей об открытости и транспарентности в Казахстане в эпоху COVID-19. (К слову, русский перевод той самой статьи вы можете найти на сайте Ekonomist.kz).

Это привело к лаконичному обмену мнениями и мыслями с другой «Молодой Глобальной Изменительницей – 2017» Александрой Коджабачи на Твиттере.

Но то, что так и могло остаться перепиской привело к неожиданному результату: двое объединились с целью понять, что может лежать в корне такого феномена, как «молодые глобальные активисты в кризисные времена».

Миллионы случаев заражения и смертей спустя, по мере того как пандемия распространялась подобно лесному пожару, мы поняли, что действия по борьбе с ее распространением вируса должны быть по меньшей мере столь же взаимосвязаны и мнгновенны в своем распространении, как и сам вирус.

Все мы знаем и чувствуем, какое влияние COVID-19 оказал на наши жизни. Но какое влияние мы сами оказали на пандемию? Более конкретно, что мы сделали, чтобы улучшить ход вещей? Что может сделать объединение социально-активных граждан из разных частей света для общества во времена подобные этим.

Итак мы отправились в путь (не выходя из дома)…

Именно эти вопросы, которыми мы озадачились в мае 2020 года и привели нас к изучению возможностей и влияния молодых людей. Тех, что разбросаны по всему миру и оторваны друг от друга через три года после того, как Саммит академического крыла «Большой-20-ки» (G20 Think 20) объединил нас в Берлине.

Мы попытались связаться со 101 членом нашей молодежной когорты. 9% из них оказались в полной недосягаемости, но 66% все же оставались на связи с сообществом. Спустя некоторое время, 9% наших коллег ответили на наши вопросы.

Такой процент может показаться незначительным, чтобы говорить об успешной вовлеченности. Однако инфографики ниже показывают, сколько каких-то 9% от 101 смогли достигнуть за первые 3 месяца пандемии.

Ограничения тех, кого мало что ограничивает

В отличие от членов нашего сообщества, которые, похоже, имеют неограниченные запасы задора и амбиций менять мир к лучшему, у нашего исследования есть практические ограничения. Оно рассматривает этап ранней мобилизации и деятельности по борьбе с вызовами кризиса COVID-19, которые можно было наблюдать в первые три месяца глобальной пандемии.  Тогда как официально мы перестали принимать ответы на поставленные нами вопросы аж  29 июня 2020 года, нам доподлинно известно, что наши коллеги продолжили преумножать и без того впечатлящие цифры и достижения, которыми они поделились с нами в далеком теперь уже июле.

Сила 9 в цифрах

Приблизительно за три месяца глобального локдауна, девяти Молодым Глобальным Изменителям удалось позитивно повлиять на жизни более чем 16 600 человек по всему миру, в пропорции 1: 1844 человек. Тем самым доказывая, что критическое меньшинство может служить проводником энергии, ресурсов и know-how для внесения своего вклада в этот мир. Тогда как Молодые Глобальные Изменители славятся своей вовлеченностью в широкий спектр секторов, нам необходимо было найти сферы пересечения между экспертностью нашей когорты и оптимальной приминимостью их возможностей к борьбе с вызовами COVID-19. Это привело нас к исследованию их вовлеченности по 5 направлениям: исследования, образование, волонтерство, фандрайзинг, корпоративная деятельность, и увеличение осведомленности посредством социальных сетей. В этом инфографике вы увидите цифры, которые отражают уровень влияния сообщества на ситуацию.

Несколько критически важных слов

Мы слышим самые разные слова в отношении продолжающейся пандемии COVID-19: анти-хрупкость, стойкость, гибкость. Некоторые даже утверждают, что этот вирус локализировал и деглобализировал мир. Однако остается правдой то, что «индивидуумы могут играть важную роль в достижении позитивных сдвигов». Воля и сила вести к переменам может начаться с «критического меньшинства» (см. Джон Катценбах и др., 2018, «Критическое меньшинство»). Тем не менее, само понятие «критического меньшинства» обозначает больше, чем лишь критическую группу людей, движимых желанием внести свой вклад в изменения.

Важно понимать, что оно также обозначает «критическое меньшинство» характеристик, моделей поведения и эмоций «… суженных с целью достижения наибольшего уровня влияния… за настолько короткий срок времени, насколько это возможно». В сущности, как пишет Роберт Моритц в своем «Вступлении» к упомянутой выше книге, «самое главное – это начать с малого: вам не нужна сотня идей, о том, что вы из себя представляете, вам нужна узко-сфокусированная группа».

Понимали ли мы это заранее или нет, но мы в прямом смысле «действовали согласно инструкции», ведь сообщество Молодых Глобальных Изменителей по сути характеризуется одной узконаправленной идеей внесения изменений. Когда бы ни возникла необходимость изменений, где бы она ни настигла, и кто бы в них ни нуждался, члены нашего сообщества берутся за дело. И здесь совершенно неважно, какие ресурсы им для этого доступны.

Тогда как 9 человек из нашего сплоченного сообщества не могут служить основой для статически значимой выборки в силу своей немногочисленности, эта, казалось бы, крошечная группа смогла доказать нечто куда более важное…

Урок 1: только вместе, мы справимся…

Даже разделенные закрытыми границами, изолированные локдаунами, и разобщенные временем (не стоит забывать, что прошло 3 года с тех пор, как все мы друг друга видели), мы по-прежнему объединены в своем рвении не быть лишь безразличными наблюдателями этой жизни. Делали ли мы это вместе или в одиночку, порой сами того не осознавая, мы были объединены в борьбе с нашими общими врагами – пандемией и кризисом, который пришел вместе с ней.

УРОК 2: Ничто не может помешать этому

Те, что не боится бросить ответный вызов, прокладывают новые тропы. По мере того, как Молодые Глобальные Изменители старались внедрить свои решения и внести свой вклад в формирование нового, пост-ковидного мира, они сталкивались со всевозможными трудностями, будь то трудности управления проектами в сельских территориях, проведение онлайн-воркшопов в условиях отключения электричества, или публикация материалов на таких платформах, как Medium, даже если они недоступны на определенных территориях. Но несмотря ни на что, они смогли стать услышанными на местном, национальном и международном уровнях.

Урок 3: нас определяет наше рвение

Важно не то, чем конкретно мы заняты. Важно то, что у нас есть рвение внести вклад. Часто сообщества активной молодежи организованы именно вокруг типов деятельности, которую они осуществляют. Однако жизнь показывает, что нельзя разделить перемены на категории, когда все человечество стоит перед общим врагом. Вы активист, предприниматель, НПО-шник, исследователь или гос. служащий? Вы пытаетесь замедлить изменение климата, помогаете беженцам интегрироваться в местное общество, работаете в образовательном секторе, или пытаетесь обеспечить людям универсальный доступ к здравоохранению? Вопросы, которые в прошлом служили для описания вашего вклада в общественное благо, сейчас слились в один: Какие Навыки вы можете предложить для выхода из кризиса?

Роль аутентичных неформальных лидеров

Возвращаясь назад к уже упомянутому ранее «критическому меньшинству», концепция так называемых АНЛов или «Аутентичных Неформальных Лидеров» является центральной для культурной трансформации по Катценбаху: Это “Люди, которые влияют на других и наполняют их энергией, не опираясь для этого на официальные должности и позиции власти в {формальной] иерархии».

Молодые Глобальные Изменители не опираются на позиции в формальной иерархии, чтобы привести мир к переменам. Однако столь многиe из них это «…неформальные лидеры, которые «видят это» (осознают ценность перемен), «схватывают это» (понимают причины для них), «хотят этого» (отдаются целям), и… уже «дышат этим». Что еще более значимо, многие из них верят, что позитивные основополагающие модели поведения и добрые дела имеют «вирусный эффект» и размножаются, проявляясь в поведении других людей».

Послание надежды

Мы искренне надеемся, что некоторые из тех цифр, которые вы видите в инфографике выше, докажут любому, кто движим рвением, что ваш самый полезный актив сейчас – это ваша решимость. Те знания, которыми вы уже обладаете, какими многогранными они не были, могут помочь вам достичь того, что вы даже не можете себе представить. Когда вы уходите с головой в дело и берете с собой знания и навыки, которые пересекаются с установленными задачами, вы можете прийти к самым инновационным решениям и амбициозным результатам. Даже в самых неожиданных обстоятельствах и вне своей привычной сферы деятельности. Главное: не забывайте, что вы больше чем вирус с диаметром 125 нм.

The post Влияние маленького сообщества appeared first on Ekonomist.

Дискуссии проводились по правилам Chatham House, но, думаю, уже не секрет, что в числе приглашенных экспертов-разработчиков была и я. Ведь моя фамилия открыто присутствует под цитатой в недавно вышедшем докладе «Общее благо и прибыль: принципы публичной ценности для устойчивого бизнеса», а недавно я презентовала один из девяти получившихся у нас принципов.

Что такое публичная ценность?

Публичная ценность – это ценность сохраненная или созданная через позитивные действия для всех и каждого из нас, для общества и окружающей среды.

Стоит заметить, что изначальная версия концепции публичной ценности (public value) была разработана профессором Гарварда Марком Х. Муром 25 лет назад как некий эквивалент «акционерной ценности для публичного сектора». Иными словами, Мур стремился привить менеджерам общественного сектора мышление и дух предпринимателей. Сегодня же понятие публичной ценности больше не относится строго к общественному сектору и используется всеми видами организаций, будь то, например, частные коммерческие фирмы или НПО.

Не стоит также путать концепцию публичной ценности с другой популярной у специалистов по корпоративной социальной ответственности (КСО) и ESG-экспертов концепцией общей или разделяемой ценности (shared value), авторами которой являются другие именитые профессора Гарварда Майкл Портер и Марк Крамер. Как справедливо подмечают Кайса Сорса и Микко Сихвонен, «подход по созданию общей ценности, который чаще применяется в контексте частных организаций, схож с подходом публичной ценности в том, что он стремится направить организационные стратегии и поведение в сторону создания такой экономической ценности, которая также создает ценность для общества».

Сестры, а не близнецы

Пытаясь описать фундаментальную разницу между концепциями Мура с одной стороны и Портера с Крамером с другой, я невольно возвращаюсь к формуле, которую знает любой хороший визажист: столь одинаковые с виду брови, в своем естественном, приятном глазу варианте вовсе не так одинаковы. Они похожи, но как сестры, а не как близнецы.

Нечто подобное становится предельно ясно, когда ESG-эксперты начинают обсуждать разделяемую и публичную ценности. Задача обоих концепций – это создание ценности для общества, которая представляет собой нечто более значимое, чем, к примеру, банальный вклад в рост ВВП или своевременная уплата налогов. Однако пока фокус разделяемой ценности в большей степени сфокусирован на том, как именно создание более значимой ценности становится частью корпоративной стратегии и встраивается в ДНК самой компании, публичная ценность не отводит своего взгляда от вопросов транспарентности, подотчетности и «лицензии на деятельность», которую компании получают от своих стейкхолдеров и общества в целом.

Отчасти именно по этой причине, разработанные нами 9 принципов публичной ценности – это вовсе не очередные показатели, коих в ESG-индустрии и так имеется великое множество (хотя они и абсолютно комплементарны с использованием таких показателей). Более того, один из принципов даже напрямую призывает стремиться «к непрерывному совершенствованию» и строить «доверительные отношения» именно «путем измерения, аудита и обнародования… намерений, действий и воздействий».

Вместе с тем, как сказал один из анонимных участников наших Zoom-сессий, «ценности являются ключевой частью нашего нарратива – вы не управляете отношениями в вашей семье посредством показателей эффективности».

Есть и еще одна причина, по которой предложенные принципы балансируют где-то в нейтральных водах между строго утилитарным подходом с показателями и мало прикладными философскими экзерсисами. Исходя из того, что именно стейкхолдеры и общественность выдают компаниям «лицензию на деятельность» опираясь на свое понимание публичной ценности, данные принципы должны быть понятны, как компаниям, пытающимся построить бизнес для общества «на местном уровне и дальше», так и членам общественности, которым эти компании подотчетны.

В связи с этим приглашаю всех членов общества, как далеких от мира бизнеса, так и близких к нему, ознакомиться с 9 разработанными принципами публичной ценности.

9 принципов публичной ценности для современных компаний

1. Мы управляем, направляем и руководим нашей компанией основываясь на принципах справедливости, уважения и инклюзии с пользой для общества.
2. Мы уполномочиваем индивидуумов и подаем пример на всех уровнях.
3. Мы признаем индивидуумов владельцами своих данных и их право на частную жизнь, как право человека.
4. Мы даем право и создаем возможность для человеческого надзора с целью инклюзивного, транспарентного, и этического использования и применения технологий, данных и знаний.
5. Мы стремимся к непрерывному совершенствованию и строим доверительные отношения путем измерения, аудита и обнародования наших намерений, действий и воздействий транспарентно и регулярно.
6. Мы обязуемся совершать корректировочные действия, совместно с нашими соратниками и стейкхолдерами в целом, в связи с какими-либо негативными последствиями на протяженности ценностной цепи.
7. Мы подотчетны за позитивный вклад в обществах, в которых мы осуществляем деятельность, через нашу бизнес-модель.
8. Мы боремся за системные улучшения на пути к циркулярности и регенерации без выхода за планетарные границы.
9. Мы устремляемся к инклюзивному моральному социальному контракту, который улучшит жизни людей на местном уровне и дальше.

The post ESG-компас для компаний в эпоху COVID и после appeared first on Ekonomist.

Летний цифровой фестиваль ответственных инвесторов был богат на моменты, заставляющие рефлексировать. Однако именно настолько же потрясающее, насколько и провокационное выступление Алекса Эдманса оставило меня с всепоглощающим желанием ответить. Будучи всецело «за» корпоративную инклюзию людей с ограниченными возможностями по моральным причинам, Профессор Эдманс сказал: «Я не знаю каких-либо исследований, которые бы указали, что если вы более инклюзивны по отношению к людям с ограниченными возможностями, ваши доходы поднимутся».

Такой благотворительный подход к инклюзии лиц с ограниченными возможностями превалирует даже прогрессивных кругах ESG и КСО. Отчасти именно потому наша индустрия такая дальновидная, призывы быть инклюзивными «потому что это правильно, а не из-за исследования McKinsey приземляются здесь на плодородную почву. Однако это еще и от кажущегося отсутствия данных. Принимая во внимание то, что глава организации Принципы ответственного инвестирования Фиона Рейнолдс провозгласила инклюзию людей с ограниченными возможностями следующей линией фронта ESG-инвестирования прямо перед пандемией, приподнятый интерес к этим вопросам – это не только новый феномен, но еще и подорванный.

Однако яркое напоминание, почему инвесторы не могут полагаться на свой моральный компас, не заставило себя долго ждать и пришло из США уже через неделю после пленарной сессии RIDigiFest. Минтруда предложил правило для фидуциаров, которым было разъяснено, что «обеспечение американских трудящихся надежными пенсионными накоплениями это первостепенная и в высшей степени достойная «социальная» цель планов, подпадающих под ERISA [Акт о пенсионном обеспечении трудящихся], активы плана не могут быть направлены на преследование других социальных или экологических задач».

Правило набрало 8 737 комментариев, в которых многие указывали на неверную характеризацию ESG-факторов, как «нематериальных», а другие волновались, что это повысит уровень настороженности по отношению к ESG-инвестициям. Международные комментаторы пошли дальше, заметив, что «предложение может создать нехороший прецедент на международном уровне».

Но это не только прецедент для инвестиционного сообщества. Во времена «фейковых новостей» и людей, «уставших от экспертов», неверное толкование ESG-факторов также ведет к созданию более широкого культурного прецедента, который распространяется значительно дальше намеченного применения и целевой аудитории предлагаемого правила. Это и создает нужду в ссылках на точные данные, когда мы говорим о финансовой материальности таких ESG-факторов, как корпоративная инклюзия людей с ограниченными возможностями.

Полоса гражданских прав

После того, как пандемия COVID-19 ударила по планете, бесчисленное количество экспертов, назвали 2020-й годом, когда «S» – социальные факторы – приобрели большую видимость. Джонатан Нейлан и его соавторы даже начали утверждать, что «S» в аббревиатуре ESG теперь стоило бы расшифровывать, как «стейкхолдеры». Благо лист стейкхолдеров обрастает все большими нюансами по мере того, как мы двигаемся через этот год пандемии. Например, в Morningstar повышение внимания к «S» факторам быстро связали с растущей поддержкой движения Black Lives Matter (BLM).

Сложно описать, насколько воодушевляет наблюдать за тем, что убийство Джорджа Флойда смогло запустить гражданско-правовой подход по отношению к некоторым категориям корпоративного разнообразия. Однако пока я радуюсь растущим правам меньшинств и инклюзии, я не могу не заметить, что самое многочисленное меньшинство в мире совсем не обязательно столь же вовлечено в процесс создания общей повестки по инклюзии и разнообразию.

По предпандемийным данным Всемирного банка и Всемирной организации здравоохранения, более 1 млрд человек (15% населения планеты) живут с какой-либо формой ограничения возможностей. Более того, из-за широкого распространенности таких хронических заболеваний, как диабет, нарушений сердечно-сосудистой системы и ментальных расстройств, каждый из нас может стать частью этого меньшинства на более поздних этапах жизни. К тому же, по мере того, как медицинские исследования углубляются в изучение биохимического эффекта COVID-инфицированности c точки зрения к развития широкого спектра серьезных хронических заболеваний у молодого населения, важность этой категории разнообразия может начать возрастать в ближайшие годы.

В то же время, пандемия создает уникальные условия для того, чтобы – выражаясь языком аналитиков Всемирного экономического форума – «перезагрузить» наш подход к интеграции факторов разнообразия и инклюзии, ведь она сосредотачивает наше внимание на этих вопросах под целым рядом разных углов:

1. Сообщества и стейкхолдеры мобилизуются для совместной борьбы с угрозой COVID, в структуре которой по определению заложен эйджизм и эйблизм. Это повышает видимость старшего и более уязвимого населения в обществе;
2. Пандемия не только в очередной раз обнажила формы несправедливости, она также персонифицировала их, что сделало их глубоко личными:

2.1. Сначала убийство Джорджа Флойда обнажило формы расовой и этнической несправедливости и мобилизовало заинтересованные стороны вокруг повестки разнообразия, связанной с движением BLM;

2.2. Затем, специфика политических, культурных, и идеологических обстоятельств вокруг наследия Рут Бадер Гинсбург и передачи ее места в Верховном суде США привела к схожему оживлению вокруг несогласия с несправедливостью. Несмотря на то, что в самом начале присутствовали некие попытки списать это несогласие со счетов, как проявление «белого феминизма», мгновенно последовавшее отрицание такого редукционизма свидетельствует о готовности к построению более интегрированных, холистических и интерсекциональных концепций социальной справедливости, разнообразия и инклюзии.

В поисках S-данных

Тогда как существующая обстановка создает возможности для развития более интерсекционального подхода к интеграции разнообразия и инклюзии, в котором категория по возможностям здоровья займет более видное место, сегодня этот аспект кажется забытым фронтом ESG-инвестирования, движимого S-факторами.

Глядя на популярное исследование McKinsey, которое когда-то стало «самой скачиваемой публикацией компании о разнообразии» несложно догадаться почему. Даже его обновленная версия за 2018 год очерчивает разнообразие как «более существенная пропорция женщин и этнически и культурно разнообразных личностей». Принимая во внимание, что исследованию пришлось полагаться на лимитированную выборку, состоящую всего из 6 стран даже в отношении этнического разнообразия, вычет категории по возможностям здоровья вероятнее объясним малой доступностью данных (особенно если учитывать, что категория «ограниченных возможностей» все же появляется в вынесенных в отдельную секцию «примерах исполнения»).

Популярность упомянутого исследования по сравнению с другими работами, поднимающими эту тему, может еще сильнее укоренить когнитивное искажение о том, что данных просто нет. Ирония состоит в том, что все это происходит на фоне так называемого «эффекта Греты», ставшего возможным благодаря климатической активистке Грете Тунберг. 

Говоря прямо, инклюзивность по отношению всего к одной впечатляющей, открыто нейроразнообразной молодой девушке [Грете Тунберг], привела к тому, что 78% КСО профессионалов стали более осознанно подходить к «вопросам устойчивого развития и энергетики внутри своих компаний».

Однако данные по инклюзии людей с ограниченными возможностями снабжали нас интересными доказательствами задолго до «эффекта Греты». В конце концов, не только по моральным причинам инвесторы, которые представляют 2,1 трлн долларов, подписали совместное Заявление инвесторов о корпоративной инклюзии людей с ограниченными возможностями. 

Самое многочисленное меньшинство мира обладает потрясающей потребительской способностью. Например, дискреционный доход американцев с ограниченными возможностями трудового возраста составляет 21 млрд долларов, что превышает аналогичные показатели для афроамериканского и латиноамериканского сообществ вместе взятых. 

Еще в далеком 2005 году, 87% американцев либо «соглашались», либо «абсолютно соглашались», что они предпочли бы быть клиентами компаний, которые нанимают людей с ограниченными возможностями. Компании-чемпионы инклюзии по возможностям здоровья могут похвастаться тем, что их показатели доходности на 28% выше, а их коэффициент прибыльности – выше на 30%, чем у конкурентов.

Вопросы доказательной базы и доступности данных настолько же уместны по отношению к корпоративной инклюзии людей с ограниченными возможностями, насколько они уместны при обсуждении любого ESG-фактора. В то же время нам давно уже пора уплывать от благотворительного подхода к инклюзии людей с ограниченными возможностями.

Поскольку пандемия создала среду, способную ускорить наше движение через гражданско-правовой подход, мы находимся на прекрасных позициях не только для того, чтобы собирать больше данных, но и для того, чтобы полностью пересмотреть наш подход к интеграции факторов разнообразия и инклюзии; создать более интерсекциональный процесс, в котором инклюзия по вопросам здоровья занимает свое место наравне с остальными категориями разнообразия.

The post Ограниченные возможности – забытый фронт разнообразия и инклюзии для ESG-инвесторов appeared first on Ekonomist.

Единственной неожиданностью, связанной с его вполне предсказуемым «никогда», оказалось, пожалуй, количество людей, которые удивились такому ответу. Глядя на улицы Казахстана, пока ты читаешь его «Великую Перезагрузку» и многочисленные призывы других мировых экономистов «построить прошлое лучше», немудрено испытать когнитивный диссонанс. 

Может показаться, что наше общество, которое снимает маски, и все чаще говорит о пандемии в прошедшем времени, рискует “подобно лунатику продолжить двигаться в сторону еще более растущего социального неравенства, экономического дисбаланса, несправедливости и деградации окружающей среды”. 

Однако это не совсем так.

Идти в ногу с постнормальным временем

В декабре 2019 года, больше, чем за полгода до того, как ВЭФ поднял вопрос о «поломанной» нормальности, в Нур-Султане выбрали «Лучшую [Финансовую] аналитическую работу-2019». Темой для выигравшей статьи явился финансовый инструмент, который я и моя тогдашняя соавторка Елена Музыкина, решили назвать не иначе, как “постнормальные облигации”. 

Разумеется, прошлой осенью, когда писалась статья (которую впоследствии опубликовал Лондонский Чартерный Институт Инвестиций и Ценных Бумаг — CIS) слова «COVID-19» еще и в помине было. Однако та пресловутая нормальность, которую сейчас все так ожидают, к тому моменту уже давно ушла по-английски, не прощаясь.

То, что среднестатистический казахстанец или его современник привык считать нормальностью, для таких теоретиков постнормальных времен (ПНВ) как британский интеллектуал с пакистанскими корнями Зиауддин Сардар, еще десяток лет назад стало «периодом, когда старые константы умирают, новые еще не родились, и очень мало вещей имеют объяснение». Убаюкивая себя, например, тем, что нынешние дети, как и наши бабушки, сидели порой в тех же классах и за теми же партами (а не дома возле гаджетов), мы упорно не хотели замечать, что мир стал безвозвратно другим.

Согласно ПНВ, развитие интернет-технологий и глобализация позволили миру формировать цепочки зависимостей с такой невероятной скоростью, масштабом, размахом и одновременностью, что мир стал нелинейно и вместе с тем противоречиво взаимосвязанным. Это неизбежно привело к росту хаотичности всех процессов. Простому обывателю, это, конечно, не было столь же заметно, сколь внезапное появление маски на лице или круглосуточное пребывание любимых чад дома. Однако глобальная экономика давно пестрит примерами.

Нет места старой необдуманности, сиюминутности и недальновидности

Здесь мне неизбежно приходит на ум исследование финансовых рынков, сделанное именитым экономистом Джоном Кэйем по заказу британского правительства еще в 2012 году. Экономист пришел к выводу, что «культура владения» и «культура инвестирования» превратились на американский манер в «культуру торговли». Проще говоря, цифровизация процесса привела к тому, что ты больше не владеешь акциями, а лишь покупаешь и продаешь их. Когда технически период владения может ограничиваться секундами, мало кто заинтересован в долгосрочном здоровье компаний, интересна лишь самая короткая перспектива.

В Казхастане и на постсоветском пространстве не столь развиты финансовые рынки, чтобы мы в полной мере ощутили, насколько сиюминутность нашего мышления способна выливаться в коктейль социальных и экологических проблем, далеко не все из которых возможно спрогнозировать. Но и у нас есть свои понятные всем примеры эгоистичного материализма, когда выгода сегодня воспринимается лучше, чем приумноженная ценность завтра. 

Из старых примеров всплывает, например, снос исторического здания на алматинской улице Желтоксан в пользу высотного здания. Сегодняшние компании, которые, убаюкивая себя относительным затишьем на коронавирусном фронте, не считают своим гражданским долгом мотивировать сотрудников работать на удаленке – это все тот же недальновидный материализм на его самом примитивном уровне.

Убить «жадность» и зашоренность мышления, а не экономику

Когда не хочется задаваться «лишними» вопросами, самый простой и избитый ответ представляется самым лучшим. Примерно так мы и пришли, к миру, в котором недальновидный, эгоистичный материализм – это стандарт, к которому мы тянемся, а жадность, как по Гордону Гекко, – это хорошо. А между тем, у упомянутого выше Джона Кэя в период пандемии вышла новая книга с говорящим названием «Жадность мертва».

Люди, которые стремятся вернуться к «нормальности» и с энтузиазмом рвутся «спасать экономику», сняв при этом маски и, сбившись поплотнее, напоминают мне «уятменов», которые обосновывают свое видение общества с позиций «у нас так принято» или «у нас так никогда не было». Они забывают адаптироваться к изменяющемуся контексту жизни. Еще Дарвин пришел к выводу, что особи, неспособные эволюционировать, обречены на вымирание. Это настолько же относится к юридическим, насколько и к физическим лицам. Более того, это относится и к целым экономикам, и к цивилизациям. 

Забыть об идеологии и сосредоточиться на общем деле

Будь то теоретики исламской мысли вроде Сардара, или такие знаковые фигуры западного капитализма, как Шваб – все они сходятся на мысли, что современный мир с его безумными скоростями и взаимосвязями, совсем не нуждается в спасении той экономики, которую мы знали. 

Экономика линейного мира, которая продолжает ставить перед собой одномерные экономические задачи, не подходит для мира, который нуждается в сложных, многомерных решениях.

Именно эта экономика, скрывающаяся под обманчивой личиной «нормальности», и привела нас сюда. Экономика же, которая помимо своих традиционных задач, решает экологические и социальные задачи в том контексте, в котором того требует время, больше не может списываться, как вопрос идеологии или политики. Это банальный вопрос выживания.

Какие формы могут принимать многозадачные решения, подходящие для наших постнормальных реалий? Они вовсе не всегда должны принимать сложные формы финансовых инструментов, вроде постнормальных облигаций. Например, я с нетерпением жду, когда компании по организации тоев начнут появляться в новостях в связи с инновационным использованием цифровых технологий, виртуальной и дополненной реальности, а не в связи с нарушением карантинного режима. 

The post Покидая «нормальность», обретая нормальность appeared first on Ekonomist.

Выступая на Виртуальном саммите Singularity University по СOVID-19 в марте этого года, колумнист TIME Алекс Гладштейн выделил две принципиальные оси в нашей борьбе с новым коронавирусом: компетентность и открытость. Чтобы достичь хотя бы скромных успехов при управлении общественным здоровьем во время пандемии, правительства должны либо проявлять компетентность (как это было в случае Китая), либо открытость, либо и то, и другое.

Гладштейн беспокоился по поводу того, как справится с пандемией США, где ответ на этот вызов к тому моменту не выглядел особенно компетентным, и Россия, где на тот момент было не вполне ясно, как повернется ситуация.

С тех пор прошло почти три месяца, и его прогнозы в некой мере доказали свою актуальность. Ведь США занимают первое место по количеству инфицированных в таблице Worldometer, а Россия вышла в тройку лидеров. Однако другие постсоветские республики, которые теоретически должны иметь весьма схожие компетенции, каждый по-своему справляются с вызовами COVID-19. Помимо привычно удивляющих отщепенцев, вроде Беларуси, где президент Александр Лукашенко провел парад ко Дню Победы, 9 мая, или Туркменистана, где само слово коронавирус было «лимитировано», уровни открытости, в целом, отличаются по региону не столь драматично.

За пределом архиважных компетенций?

Индекс WJP по верховенству закона за 2020 год дает удивительно похожие оценки по показателю «открытость правительства» в Российской Федерации (0.49), Казахстане (0.46) и Китае (0.43). Страны также имеют очень похожие показатели в отношении «права на информацию»: здесь коэффициент PФ – 0.40, Казахстана 0.45, а Китая – 0.49.

Споры о том, насколько успешно справляется со своей эпидемиологической ситуацией Китай, до сих пор не угасают. Принимая во внимание то, что на момент написания данной статьи, количество активных случаев КВИ у них упало ниже 100, можно с уверенностью говорить о том, что по меньшей мере Китай справился с первой волной вируса. Хотя и Россия и Казахстан сейчас ослабляют свои карантинные режимы, Казахстан отреагировал на ситуацию значительно быстрее. 15 марта 2020 года президент РК Касым-Жомарт Токаев уже объявил о введении режима ЧП. Россия же на тот момент все еще обсуждала призывы бизнесмена Олега Дерипаски закрыть страну на 60 дней, скорее как россказни перепуганного магната, чьи активы («Русал») однажды подверглись угрозе Эболы.

Тогда как президент РФ Владимир Путин выступил со своим собственным объявлением 25 марта, цифры не врут. То, что выглядит как каких-то 10 дней в календаре, выливается во вполне реальную разницу между 1571 случаем COVID-19 на миллион россиян и 277 случаями на миллион казахстанцев (исходная версия статьи была опубликована 15 мая. С тех пор, данный показатели изменились и достигли 2598 зараженных россиян на 1 млн населения и 511 казахстанцев на 1 млн населения соответственно – данные на 28 мая 2020 года). 

Это также выливается в разницу между 14 смертями (эта цифра продолжает расти) на миллион населения в России (с тех пор, данный показатель для России вырос ровно в два раза и достиг отметки в 28 человек на 1 млн населения; Аналогичные показатели для Китая и Казахстана со времен написания статьи не изменились) и 2 смертями на миллион населения в Казахстане. Для сравнения, в Китае смертность – 3 на миллион населения.

Такую разницу вряд ли можно объяснить качественными различиями в компетенциях. В конце концов мы слышали о том, как российские военные врачи помогали Италии справиться с угрозой COVID-19 ничуть не меньше, чем о консультациях китайских врачей, которые они предоставляли в разных регионах мира. Глядя на столь схожие показатели «открытости правительства» и «права на информацию», начинаешь невольно задаваться вопросом, что же мы упускаем в этой системе координат?

Вопрос веры?

ОЭСР определяет стратегии и инициативы «открытого правительства» как «основанные на принципах транспарентности, добросовестности, подотчетности и вовлеченности заинтересованных сторон»

Если рассматривать ответ Казахстана на вызов COVID-19, уровень транспарентности оказался значительно выше, чем можно было бы ожидать. Правительство не только начало проводить регулярные конференции с целью информирования общественности, но и приняло решение с ранних стадий делиться отнюдь не самой комфортной информацией. 6 апреля главный санитарный врач РК Айжан Есмагамбетова подтвердила, что каждый пятый инфицированный КВИ в Казахстане был медработником. Несмотря на то, что данная информация вызвала бурную реакцию общественности, государство и впредь продолжило обнародовать такие детали с целью поддержания транспарентности и построения доверительных отношений с общественностью. Есмагамбетова проинформировала, что только 21 апреля заразилось 127 медработников, что привело общее количество зараженных медиков к отметке 652 на тот момент.

Стремление к транспарентности сопровождалось и тенденцией роста подотчетности. 

Извинения Министра Здравоохранения перед Казахстанцами за то, что (неинфицированные) пассажиры круизного лайнера «Даймонд Принцесс» были доставлены домой коммерческим рейсом задало тон на возрастающую подотчетность. Например, когда бывший главный санитарный врач РК Жандарбек Бекшин стал героем мемов из-за неудачной оговорки, заявив, что «…где-то 11-16-го у нас должен быть, все же наконец-то появится коронавирус в стране», его сместили с должности. Нужно отметить, что столь кардинальный подход к вопросам репутации и подотчетности впоследствии был несколько смягчен. Когда месяц спустя министр труда и социальной защиты населения РК Биржан Нурымбетов оказался в похожей ситуации, комментируя отказы по социальным выплатам, его оговорка не пошла дальше анекдотов.

Что касается добросовестности, Казахстану удалось избежать периода обсуждений «коллективного иммунитета» и без излишних промедлений перейти к охране общественного здоровья и системы здравоохранения, став одной из первых пост-советских стран, объявивших режим ЧП. И несмотря на то, что общественность активно обсуждала, можно ли прожить месяц на соцвыплату размером в 42 500 тенге, важно понимать, что люди не были брошены на произвол судьбы и более 4,4 млн. казахстанцев успешно получили такие выплаты.

Из всего квартета факторов, определяющих стратегии «открытого правительства» расстраивает, пожалуй, «вовлеченность заинтересованных сторон». Как я не раз убеждалась, освещая климатические вопросы, казахстанцы склонны недооценивать важность индивидуальных действий. Любые призывы к ответственности за собственное поведение и вклад здесь воспринимаются не иначе, как перекладывание проблем с государственных и/или корпоративных плеч на общественные. За первые две недели с момента объявления ЧП, более 1 500 казахстанцев были привлечены к административной ответственности за нарушения карантинного режима. После отмены режима ЧП, остались карантинные меры, но исчезли административная ответственность против нарушающих меры граждан. Это привело к резкому падению Индекса самоизоляции Yandex по всей стране. По шкале, где 5 соответствует пустым улицам, а 0 загруженным под завязку улицам, Алматы и Нур-Султан имели показатели 2,3 и 2,0 соответственно по данным на 12 мая. В Алматы этот показатель подскочил до 1,9 в тот же день, когда люди узнали, что их больше не могут призвать к ответственности за нарушения.

Дефицит доверия?

Как бы оперативно, компетентно, транспарентно и открыто правительство ни стремилось действовать в сложившейся ситуации, все это не будет достигать желаемых высот, доколе будет отсутствовать одна фундаментально важная вещь: общественное доверие. В феврале, когда в Казахстане еще не было зафиксировано ни одного случая коронавируса нового типа, жители приграничного с Китаем поселка Акжар стали требовать, чтобы Казахстан приостановил грузосообщение с Китаем, несмотря на то, что водители большегрузов подвергались сложной карантинной системе. Люди отказывались верить в то, что в стране не было коронавируса. Тогда же несколько граждан было привлечено к ответственности за распространение слухов о наличии инфицированных в Казахстане.

Однако как только Казахстан зафиксировал первые случаи заражения, общественное доверие развернулось на 180 градусов. 1 мая 30 пациентов с асимптоматичным течением инфекции, выбили дверь госпиталя в Уральске и требовали, чтобы их выписали. На этот раз люди были убеждены, что никакого вируса нет. Когда люди слышат о почти 6 млрд тенге, которые пришлось потратить на борьбу с новым коронавирусом, многим из них значительно проще затеряться в лабиринте конспиративных теорий и высчитывать количество рукопожатий до ближайшего зараженного, зависая в соцсетях, чем принять COVID как реальную угрозу и следовать указаниям властей.

В том, как Казахстан начал выходить из карантина ощущается больше желание власти угодить общественности, а не потребность сфокусироваться на том, чего требуют условия пандемии. Например, требование тестировать всех желающих путешествовать в другие города продержалось совсем недолго. Его быстро упразднили. А ведь всего за два дня до этого министр здравоохранения Елжан Биртанов сообщил, что именно это правило позволило выявить 10 случаев заражения. Многим видам бизнеса, которые с тем же успехом могли продолжать свою деятельность на «удаленке» (например, фирмам, оказывающим профессиональные, консалтинговые, бухгалтерские и страховые услуги) или вести дело в сети при помощи доставок (те же цветочники), было позволено вернуться к традиционному порядку ведения бизнеса.

В эти непростые времена, лидеры по всему миру как никогда прежде сталкиваются с истиной: “Лидерство, основанное на доверии – это, как правило, жизнеспособное лидерство” (цитата из недавнего докладе Deloitte). И сейчас, когда идет послабление карантинных ограничений, важно не растерять понимание того, что доверие не всегда зарабатывается прямым ответом на желания заинтересованных сторон. Если конечная цель в построении долгосрочного доверия, тогда важно относиться к нему, как к сложной экосистеме. 

The post Компетенции и доверие против коронавируса appeared first on Ekonomist.

Следующая линия фронта в учете экстра-финансовых показателей

Всего за несколько дней до того, как новый коронавирус начал свое «международное турне» и в итальянской Ломбардии подтвердились новости о первых смертях, Фиона Рейнолдс из Принципов ответственного инвестирования ООН назвала инклюзию людей с ограниченными возможностями «новой линией фронта» в ЭСУ (экологическом, социальном и управленческом) инвестировании.

В поддержку ее слов выступил Пол Дженнаро из Voya продолжил, заявив что именно «эти вопросы должны были оказаться в самом сердце» Глобального саммита по этике в этом году. Может показаться, что последовавшие за этим два месяца заставили нас жить в совсем ином мире. Организаторы вышеупомянутого саммита сейчас думают о том, на какой срок его переносить, а бесчисленные вебинары и zoom-конференции переместили свой фокус на вопросы пандемии.

На связанных с COVID онлайн-собраниях поднимались самые разные вопросы индустрии: от вакцинных/пандемических облигаций и страховых полисов для курьеров до корпоративной жизнестойкости, способности к адаптации и деглобализации производственных цепей. Между обсуждениями характера экономического кризиса и механизмов антихрупкости, невольно начинаешь задаваться вопросом о том, какое место слово «инклюзия» занимает в этих дискуссиях сегодня.

Удивить кого-то тем фактом, что одни США обладают резервом в 10,7 млн талантов, чей труд не используется, может оказаться куда сложнее в мире, где 47 млн работодателей (54% всех работодателей планеты) работают в секторах экономики, наиболее остро пострадавших от пандемии.

По-прежнему «в самом сердце»?

Можно долго спорить о том, принимаем ли мы глобальные меры по изоляции для того, чтобы снизить нагрузку на национальные системы здравоохранения, или все же пытаемся найти адекватный баланс между сохранением человечности и сохранением экономики. Однако вопрос физиологических (не-)возможностей проник глубоко внутрь происходящего. 

Как нам не перестают твердить, COVID-19 склонен к дискриминации против старшего поколения и людей с историей хронических заболеваний (будь то рак, диабет, заболевания сердечно-сосудистой или дыхательной систем). Примечательно, что по данным Нью-Йорка на 14 апреля 2020, почти половина (47,7%) всех ушедших из жизни вследствие SARS CoV-2 были людьми старше 75 лет. Еще четверть смертей (24,6%) была связана с пациентами в возрасте между 65 и 74 годами. Оставшаяся четверть летальных исходов (23,1%) отражала ситуацию с пациентами в возрасте между 45 и 64 годами. Тогда как инфицированные в возрасте между 0 и 44 годами составляли чуть менее 5% от этой печальной статистики.

Оценить всю глубину потенциала для возрастной (и вместе с тем, по сути, эйблистской дискриминации), которая может сопутствовать «открытию экономики» и предприятий второстепенного значения, можно даже не вдаваясь в подробности риска заболеваемости. 

Всемирно-известный генетик, изучающий процессы старения в Гарварде, Дэвид Синклер, недавно снова озвучил мысли, которые вот уже не первый год пытается донести до общественности: «Мы можем воспринимать старение, как недуг, поддающийся лечению, если не болезнь, против которой мы можем выписать лекарства». Более того, он добавил, что именно «…старение является одной из главных причин болезней и ограниченных возможностей» на планете».

Общественный популизм и автократический либерализм

Неудивительно, что голоса прежде известные своим недовольством Гретой Тунберг и «Пятницами во имя будущего» теперь переключились на публичное битье мер физического дистанцирования. Как я уже указывала в cвоей предыдущей статье для “Your Public Value” (перевод доступен на Ekonomist.kz), мы достигли определенных успехов в отношении мобилизации правительств и законопроектов, поддерживающих развитие «зеленых» финансов. Вместе с тем, в эпоху «фейковых новостей» просвещение общественности становится все более неподъемной задачей, так как люди легко становятся пешками экономического популизма.

С общественной оппозицией карантинных мер картина до боли похожая. И здесь я не говорю о былой увлеченности премьера Великобритании Бориса Джонсона идеями «стадного иммунитета». Ведь нам все же довелось увидеть, как даже человек, чье заигрывание популизмом во многом привело к Брекзиту, в конце концов избрал более человеко-ориентированный курс в борьбе с пандемией. Я не говорю и о таких консервативных политиках и публичных личностях, как американские журналисты и политики Гленн Бек или Дэн Патрик, которые призывали заплатить человеческими жизнями за возобновление экономической деятельности. Ведь мы уже насмотрелись на американцев, «звонящих в колокол» по самим себе от Албани до Мичигана и отстаивающими свою «свободу» умереть.

Мы склонны воспринимать менее либеральные общества, как некую смесь автократических властей и общественности, которая стремится к либерализму. 

Однако грустная реальность состоит в том, что в странах, которые принято называть нелиберальными, правительства могут принимать на удивление гуманные и прогрессивные решения. 

Недавно никто иной, как президент РФ Владимир Путин обратился к своей нации напомнив, что «…в первобытные времена стариков, больных детей, ослабевших людей просто бросали ради выживания всего племени… Но мы живем в XXI веке. И скажу прямо: те, кто сейчас предлагает пожертвовать людьми, оставить их на произвол судьбы, по сути, призывают вернуться к дикости и варварству». Добавив при этом, что: «…общество Спарты, действительно, было построено на жестких порядках. Однако ей это не помогло. И в конечном счете она утратила свою государственность. Как говорится, история поучительная».

В Казахстане, где общество критически отзывалось о стремлении правительства развивать программы «зеленого» роста и строительства ультрасовременного Международного финансового центра «Астана» (МФЦА) для развития «устойчивых» финансов, теперь также пытаются критиковать своевременную реакцию на угрозу COVID-19. 

Казахстан – страна, которая объявила режим ЧП практически сразу после подтверждения первых случаев заражения, сейчас ослабляет свои карантинные правила. Принимая во внимание то, что количество инфицированных все еще продолжает расти, можно сделать вывод, что решение о послаблениях было принято в угоду общественности, которая больше озабочена вопросами экономики и личного досуга, чем ценностями и общественным здоровьем.

Полагаться на мораль среднестатистического человека?

Мы можем построить жизнестойкие, анти-хрупкие, способные к адаптации компании. Мы можем подтолкнуть правительства на человеко-ориентированный курс. Однако кризис с COVID-19 с новой силой указал нам на то, на что неустанно указывает кризис климатический. Мы просто не сможем решить все эти проблемы, если мы не сможем заручиться поддержкой широкой общественности по этим вопросам.

В своем докладе «На пути к равенству», Accenture пишет, что корпоративные чемпионы Индекса равенства по возможностям (DEI) «…достигли 28% прироста к годовому доходу, удвоения чистой прибыли и 30% роста экономической рентабельности». Хотим мы того или нет, но желание обыкновенного потребителя потратить свои деньги в соответствии со своими ценностями находится в самом стержне системы. 

Если маргинализованные массы способны сбивать правительства с курса на человечность, можем ли быть уверены в том, как такой переворот в общественных ценностях скажется на ценностях корпоративных?

Учитывая, что сейчас почти все мы работаем не выходя из дома, физическое дистанцирование способно послужить началом золотого века инклюзии сотрудников с ограниченными возможностями. Однако это случится только в том случае, если мы не дадим эйджизму и эйблизму просочиться в наши жизни вместе с вызовами пандемии. То, в какую сторону мы повернем и в каком мире будем жить, будет зависеть от того, насколько хорошо мы сможем защитить сейчас уязвимых, а вместе с ними и наши ценности. 

The post ЭСУ-инвестирование, ценности и инклюзия после СOVID-19 appeared first on Ekonomist.

Во многих по сей день сидит вера в то, что «…кто влюблен, и всерьез, свою жизнь для тебя превратит в цветы». Но сегодня мы лучше разбираемся не только в финансовых, но и в экологических вопросах. Поэтому спрашиваем: во сколько обойдутся миллионы цветов, закупленные к 14 февраля и 8 марта, не только казахстанским потребителям, но и нашей экологии.

Не вопрос денег?

Кошельки казахстанцев еще не успели толком закрыться после новогодних праздников. Ведь в декабре наши сограждане коллективно выложили почти полтора триллиона тенге в точках розничной торговли и собирались потратить по 271 доллару с носа. Но страну, где наиболее часто выплачиваемая (модальная) зарплата составляет всего 80 тыс. тенге уже ожидают новые чудеса маркетинга и общества потребления в виде «Дня Всех влюбленных» и «8 марта».

В прошлом году именно перед этими праздниками в страну ввезли 78 тонн цветов на сумму около 200 млн тенге. Это соответствовало 10,1-процентному росту объемов импорта по сравнению с 2018 годом, когда ввезли 71 тонну цветов на 136 млн тенге.

Оно и неудивительно: ведь, цветы один из наиболее бюджетных вариантов, который еще и не требует особого полета фантазии. Так, по результатам исследования, проведенного Deloitte в Казахстане в 2018 году, 90% мужчин планировали подарить дамам цветы на Международный женский день. Примечательно: данные того же исследования показали, что лишь 59% женщин ожидали получить в подарок цветы.

По данным «Love Index-2019», число «цветочных» транзакций на День Святого Валентина среди казахстанских пользователей MasterCard выросло аж в 12,5 раз (или на впечатляющие 2282%) за последние 3 года. Между тем, для международных пользователей карты этот показатель поднялся всего на 7%.

Поведенческая экономика и культурный код?

Читая про цветочный рынок Казахстана, я не раз замечала, что тюльпан у нас в стране без всякой иронии называют «символом Международного женского дня». Сложно винить людей в подобном заблуждении: забейте в поисковик «открытки к 8 марта», и вам вывалятся сотни картинок с тюльпанами, изредка перемежающиеся розами и кошечками. А между тем на официальном сайте IWD, где красуется настоящий символ праздника – закругляющаяся фиолетовая стрелка, можно найти и сжатые в кулак женские руки, и людей, стоящих в позе равенства, но нет ни одного тюльпана.

Учитывая, что женщины занимают лишь 10% политических должностей на госслужбе, около четверти руководящих должностей в банковском секторе и получают почти на треть меньше мужчин, женщины переносят свою любовь к гендерному равенству на цветы (данные 2016 года).

Как и в кабинете у терапевта, этот «перенос» тоже может иметь не самые здоровые экономическо-поведенческие проявления. Первыми шеринговый сервис по аренде букетов из 101 розы для селфи придумали «соседи по букетному несчастью» россияне, но теперь к коллективному помешательству подключились и Алматы с Нур-Султаном, где в праздничные дни можно снять букет по цене 2500 тенге и 3000 тг. на 10 минут. Более того, предприниматель, занятый этим бизнесом в Новосибирске, рассказал, что его клиенты – это в том числе и семейные пары, которые снимают букет для селфи в «инстаграме», а уже затем, на сэкономленные на цветах деньги празднуют. 

Иными словами, праздник без цветов и их демонстрации, просто не рассматривается многими, как возможная опция.

Вопрос экологии?

Однако, как показали недавние события, по меньшей мере пара десятков тысяч казахстанцев озадачены не только фотографиями букетов и лайками в «Инстаграме», но и вполне реальными вопросами экологии. Наткнувшись на расчет, который показывал, что к тому моменту, как букет из 5 датских роз, 3 датских лилий и 3 кенийских гипсофил доедет до своего потребителя в Великобритании, его углеродный след будет эквивалентен половине авиапоездки из Лондона в Париж или 403 бананам, я решила посчитать, во что встанет казахстанской экологии наша нерациональная любовь к букетам.

В прошлом году, 24% всех импортированных в Казахстан цветов были из Колумбии, 46% — из Нидерландов, а 16 из Эквадора. В Колумбии и Эквадоре цветы перед отправкой в Нидерланды подвергаются процедуре предварительного охлаждения. Из фермы они отправляются в аэропорт в фурах-рефрижераторах. Наличие в большегрузе холодильных установок повышает уровень сжигания топлива и вредных выбросов в атмосферу на 25%. Благоухающий груз делает остановку в Нидерландах, где после, опять же, охлаждаемого ожидания направляется в Алматы, откуда разлетается по стране.

К праздникам цветы летят в нашу страну на специальном грузовом рейсе, в котором поддерживается комфортная для цветов температура. По прилету в Алматы 78 тонн цветочного груза, отправляются в холодильные установки аэропорта, который в свою очередь снабжается энергией от многострадального ТЭЦ-2.

Если при скорости 800 км/час, грузовой самолет выбрасывает в атмосферу 1200 г. CO2, то только на отрезке пути Колумбия-Нидерланды, 18,7 тонн нашего цветочного импорта из Колумбии оставляет углеродный след почти в 20 тонн CO2. На отрезке же пути Эквадор-Нидерланды почти 12,5 тонн цветов, которые Казахстан закупает в Эквадоре оставляют углеродный след более чем в 14 тонн. На пути из Нидерландов до Алматы, все 78 тонн цветочно-праздничного импорта выбрасывают в атмосферу еще более 49 тонн CO2.

Стоит заметить, что эти цифры учитывают лишь чистый доставленных вес цветов, без расчета углеродного следа упаковки и других украшений вашего букета.

На этом все не заканчивается. У цветов есть еще и водный след. По разным оценкам, для того чтобы вырастить один стебель розы, необходимо от 7 до 13 литров воды. В Казахстан в прошлом году на праздники приехало 22 тонны роз. Исходя из классического расчета, что одна роза весит 50 г., это 440 тыс. роз. При среднем водном следе в 10 литров на розу – это 4,4 млн литров воды. А ваш букет из 101 розы – 1010 литров воды соответственно.

Вопрос выбора

Прочитав это, кто-то из вас может подумать, что лучше купить местные цветы, выращенные на экибазстуских, степногорских, отегенских или узынагашских теплицах. Однако и тут есть свои проблемы, ведь в отличие от условной Калифорнии, где набирает обороты движение «медленных цветов» казахстанские февраль и март недостаточно теплые для того, чтобы вырастить цветы в естественных условиях. Нужна «искусственная досветка», которая потребляет приблизительно 5-6 млн кВтч с одного гектара в год.

Самым здравым решением в данных условиях кажется проявить любовь к главной женщине в наших жизнях, матери-природе, и отказаться от цветов в качестве подарка в пользу более экологичных вариантов. Для тех же, кто переживает за отечественного предпринимателя, есть и хорошие новости. 

Доля казахстанских цветоводов в структуре праздничного потребления не только низка, но и продолжает падать из года в год. 

Что же, касается цветочных магазинов, то предприниматели вроде алматинки Дильды Абишевой признаются журналистам, им все чаще приходится доставлять не только цветы, но и кондитерские изделия, фрукты и наборы для ванн, так что поле для деятельности у них не иссякнет.

The post Цена романтики: розы маркетинга, шипы потребления appeared first on Ekonomist.

Пока на XXII съезде КПСС 1961 года седовласые старцы планировали «строить коммунизм», анимация 1968 рисовала советским детям не самую привлекательную картину будущего, где все общее. Однако недаром слово «смартфон» происходит от английского smart: годы спустя эти маленькие девайсы оказались настолько умными, что смогли продать нам ту же идею, как нечто вполне соблазнительное.

Так как же получилось, что дети, которые явно не горели желанием «донашивать чужие пижамы, коньки и велосипеды», превратились во взрослых, которые доезжают до работы не на личном автомобиле, а на машине пользователя Yandex? Более того, приехав на работу, они подвигают стул к арендованному за недетские деньги столу в общей комнате в офисном здании в не самом престижном районе, а не садятся за компьютер в собственном угловом офисе?

Один из ответов на этот вопрос лежит на поверхности – как товар упакуют, так его и воспримет потребитель. Это же вовсе не арендованный стол в общей комнате, это модный “коворкинг” с диванами и яркими подушками! В мозгу арендатора при виде всего этого буйства красок возникают ассоциации отнюдь не со старой женой брата и, уж тем более, не с XXII съездом партии, а с культурой стартапов, с Кремниевой долиной и даже с пресловутой толстовкой основателя Facebook Марка Цукерберга.

В Казахстане уже довольно давно наблюдается тренд, когда стартаперы (включая тех, кто монетизирует совместное использование ресурсов) видят себя скорее в ярких красках, чем в романтических тонах работающих в гараже основателей. Часто о запуске таких бизнесов сообщают топовые издания страны. Например, о запуске казахстанского аналога Nimber, TakeBS (приложение позволяет арендовать место в своем чемодане тем, кому надо срочно передать посылку) сообщал Forbes.kz. О запуске же Казахстанского аналога Uber под названием TOUCHka писала газета Astana Times.

Более того, такие приложения совместного потребления позиционируют себя именно как «бизнесы», а не как «сообщества». Пока тот же глобальный Uber по сей день настаивает, что их водители не их «работники», а «члены сообщества» (peers), основатели местного проекта-аналога TOUCHka еще в 2014 году не боялись использовать глагол «нанимает» в отношении «своего» автомобильного флота.

Впрочем, данная корпоративно-заточенная философия просматривается не только в отношении местных стартаперов к своему бизнесу, но и в отношении прессы к таким глобальным брендам экономики совместного потребления, как и сам Uber. Когда этот американский сервис, только собирался выходить на рынок Казахстана, о появившихся в Алматы вакансиях компании информировал Forbes.kz. Примечательно здесь то, что материал фокусировался на корпоративных вакансиях генерального менеджера и менеджера по операциям и логистике, которые разместил Uber. Вместе с тем, он нес минимум информации о том, как появление данного бренда на рынке могло сказаться на «членах сообщества» обыкновенных бомбил.

Стоит заметить, что у наших соседей по коммунистическому прошлому это высокопарное отношение к стартапам экономики совместного потребления в некоторых аспектах пошло еще дальше. Например, если, заказав такси через одно из приложений в Алматы или Нур-Султане, вы вероятно получите классического частника, то в Москве абсолютно все пользователи таких агрегаторов обязаны ездить на автомобилях желтого цвета с характерными для такси шашечками. 

Несмотря на то, что бизнес-модель такси-сервисов изменилась до неузнаваемости, и приложения являются лишь посредниками, не имеющими собственного автопарка, клиентский опыт не видоизменяется. Потребителю по-прежнему нужны и “шашечки”, и “ехать”. 

Нет правил без исключений. И у нас встречаются неформальные примеры экономики совместного потребления, в которых не прослеживается фобии к бизнес-моделям, которые свиду слегка смахивают на коммунизм. Например, в минувшем августе пресс-секретарь Международного аэропорта Алматы Наталья Соколова сообщила друзьям в Facebook, что отныне они смогут бесплатно читать в аэропорту книги и даже забирать их в полет при условии, что вместо чужой книги взамен  будет оставлена своя.

Такой маленький, казалось бы, жест может иметь целый ряд последствий. Давайте поиграем и разберем утрированный пример, чтобы на деле понять, чем именно хороши такие простые, незатейливые инициативы.

• Предположим, отправляясь в путешествие, вы захватили ненужную вам больше книгу с собой в аэропорт. В противном случае, вы бы ее выкинули, и она пополнила бы алматинские свалки, а не библиотеку.
• Так как вы собираетесь обменять ее на что-то другое, вы не покупаете журналов и газет в полет. То есть, в очередной раз не стимулируете спрос на производство макулатуры и бережете леса, а заодно и свои деньги.
• По приезду в аэропорт, вы читаете только что выбранную вами книгу вместо того, чтобы бесцельно ковыряться в телефоне, разряжая тем самым его батарею. Листая страницы в аналоговом режиме, вы снижаете нагрузку на электросети.
• В общем и целом, просто захватив ненужную книгу из дома в аэропорт, вы оказали свой пассивный вклад в решение проблем свалок, вырубки лесов, нагрузки на электросети и даже немного сэкономили.

Конечно, существует и шанс, что, осознав все это, вы психологически выдадите себе «моральный кредит» за «хорошее поведение» и сочтете, что можете вести себя менее дружелюбно по отношению к планете в оставшийся период вашей поездки. Например, купите на деньги, которые вы не потратили на журналы в аэропорту, замочек для моста, который завтра же снимут и отправят на свалку. 

Кто-то из вас спросит, какая книжка, какой аэропорт и, что за мелочь? Но именно это грандиозное мышление и заставляет нас забыть, что даже идея «единорога» Uber родилась морозной ночью в Париже, когда два участника конференции LeWeb не могли поймать такси и задумались о том, как хорошо было пользоваться одним лимузином по очереди при помощи приложения.

Стоит ли все-таки ждать казахстанский Uber, AirBnB или хотя бы YouDo? Искать их на страницах глянцевых журналов, где молодые предприниматели представляют себя джобсами и цукербергами казахстанского масштаба? Или среди постов в соцсетях, групп и инициатив, которые кому-то покажутся ничтожно мелкими для того, чтобы даже говорить о них серьезно?

Если и существует какая-то уникальная бизнес-идея в экономике совместного потребления, до которой в силу обстоятельств смогут додуматься именно наши соотечественники, то о ее запуск вряд ли заметят в Forbes.

Автором следующей такой уникальной идеи скорее станет какой-нибудь предприимчивый житель аула, который создаст сообщество для решения какой-то бытовой проблемы, или девушка, находящаяся в декрете, которая хочет сохранить свою финансовую независимость, чем человек, который видит себя предпринимателем с первого дня.

Но для того, чтобы это стало возможно, не стоит бояться бизнес-моделей, которые внешне не похожи на тот глянцевый капитализм, каким представляли себе его советские граждане. Избавиться от высокопарного отношения к экономике вскладчину, как к чему-то пафосно-корпоративному совсем не значит вернуться в СССР и донашивать чужие пижамы. Почему бы не побыть немного хипстерами и не притащить надоевшую книгу с собой в алматинский аэропорт? Или не вступить в онлайн-сообщество обмена какими-то нишевыми товарами или услугами в вашем городе?

Больше информации об экономике совместного потребления и в более академическом тоне в следующих публикациях автора: аналитический материал и научная статья. 

The post Коммунизм + Смартфон = Капитализм? appeared first on Ekonomist.